Не спрашивая разрешения, он налил вина и толкнул стакан Бальфу-су, который нерешительно посмотрел на губернатора.
Губернатор повернулся к Конану и задумчиво поглядел на него.
— Нет на свете ничего такого, чего бы не рассекла холодная сталь. Я метнул топор в этого демона; может, он и не причинил ему вреда — но ведь я мог и промахнуться в сумерках; может, ветка помешала. Я не сворачиваю с пути, чтобы разглядывать демонов, но и не уступаю дорогу, чтобы пропустить какого-нибудь из них.
Валаннус поднял голову и посмотрел Конану в глаза.
— От тебя сейчас зависит больше, чем ты можешь себе представить. Ты знаешь, что наша провинция — это острие, вошедшее в неукротимые дебри. Знаешь также — жизнь всех поселенцев западной границы зависит от существования форта. Если форт падет, окровавленные топоры разнесут ворота Велитриума раньше, чем всадник домчится до развалин форта. Его Величество — или советники Его Величества — игнорировали мою просьбу о подкреплениях. Они ничего не знают о местных условиях и противятся любым расходам на эти районы. Судьба пограничья полностью зависит только от людей, охраняющих его. Ты знаешь, что отозвана часть армии, которая покорила Конайохару. Знаешь, что силы, которые мне оставлены, недостаточны, особенно с тех пор, как этот дьявол Зогар Саг отравил наши запасы воды, и сорок человек погибло в один день. Из оставшихся есть много больных, или укушенных змеями, или раненых дикими зверями, которые сейчас особенно кишат возле форта. Солдаты верят в похвальбу Зогара, что он может вызвать зверя, чтобы убить своего врага.
У меня три сотни копьеносцев, четыре сотни боссонских лучников и около пяти десятков искусных, хотя и не таких, как ты, следопытов. Каждый из них стоит десятка солдат, но и их слишком мало. Искренне тебе говорю, Конан, положение наше становится слишком серьезным. Солдаты потихоньку шепчутся о дезертирстве, они боятся, они верят, что Зогар наслал на нас демонов. Они боятся черной смерти — чудовищной черной смерти из болот. Когда я вижу больного солдата — я дрожу от страха — страха увидеть, как он чернеет, высыхает и умирает на моих глазах.
Конан, если зараза действительно падет на нас — солдаты дезертируют до последнего! Граница останется неохраняемой, и ничто не сможет сдержать натиск темнокожих орд до самых стен Велитриума, а, может, и дальше. Если форт падет, гарнизон не удержит город.
Конан, если мы хотим удержать Конайохару, Зогар Саг должен умереть. Ты проникал в пущу дальше, чем кто-либо другой, ты знаешь, где находится Гвавела, знаешь тропы за рекой. Можешь ли ты взять несколько человек и попытаться убить его или похитить? Знаю, что это безумие. Не больше одного шанса из тысячи за то, что кто-то из вас вернется живым. Но если мы от него не избавимся — смерть настигнет всех нас.
— Дюжина воинов здесь пригодится больше, чем полк,— подумав, ответил Конан,— пять сотен солдат не пробьются в Гвавелу и обратно, но дюжина может проскользнуть.
Но только я сам буду выбирать людей. Солдаты мне не нужны.
— Позволь мне пойти с тобой!— с горячностью воскликнул Бальфус.— В Тауране я всю жизнь охотился на оленей.
— Хорошо, Валаннус, мы подкрепимся там, где собираются следопыты, и я выберу подходящих людей. Выйдем через час. На лодке подплывем до места чуть ниже их деревушки и проберемся в нее лесом. Если останемся в живых — вернемся на рассвете.
Река казалась широкой полосой тумана между нависающими стенами леса. Весла, толкающие лодку в тени восточного берега, производила шума не больше, чем осторожный клюв цапли. Могучие плечи воина, сидящего перед Бальфусом, отливали голубизной. Молодой человек понимал, что даже зоркий взгляд следопыта на носу не может различать путь далее, чем за несколько футов; но Конан вел лодку инстинктивно, благодаря отличному знанию реки.
Все молчали. Бальфус успел хорошо присмотреться к своим товарищам, прежде чем они незаметно вышли из-за палисада и направились к ожидавшей на берегу лодке. Это шли люди особого рода — люди границы, которых нужда заставила научиться лесному искусству. Вообщё\все аквилонцы западных провинций походили друг на друга; одевались в кожаные штаны, туники и козловые сапоги, на поясах у всех висели топоры и короткие мечи. Все они были отмечены шрамами, сосредоточены и жилисты, и взгляд их был холоден и тверд.
Но между суровостью аквилонцев и поведением Конана лежала пропасть. Дети цивилизации, очутившиеся у границ варварства впервые за тысячи поколений, они учились укрываться и скрытно подходить, он — родился с этим инстинктом. Он превышал их даже в умении двигаться. Волки — и тигр.
Бальфус восхищался следопытами, восхищался их вожаком и гордился собой — допущенным в подобное общество. Его весло производило не больше шума, чем их весла, но умение следопыта, вынесенное из охоты на оленей в Тауране, не шло ни в какое сравнение с навыками людей пограничья.
Ниже форта река описывала полную дугу. Скрылись из виду фонари постов, но еще с милю лодка шла вперед, избегая мелей и дрейфующих пней с невообразимой точностью. Потом, после короткого, едва слышимого бормотания Конана, лодка изменила курс и двинулась к противоположному берегу. Когда она вышла из тени густых зарослей на открытый фарватер — она стала видимой, но звездный свет был слаб, и Бальфус понимал, что лишь специальный наблюдатель способен заметить темный силуэт лодки. Они свернули под нависшие ветки западного берега, и Бальфус ухватился за выступающий корень. Никто не произнес ни слова. Все уже прозвучало до выхода из форта. Тихо, как большая пантера, Конан перемахнул через борт и исчез в зарослях. Так же тихо скрылись вслед за ним девять воинов. Бальфусу, который с веслом на коленях держался за корень, казалось невероятным, как могут девять здоровенных мужчин одинаково бесшумно нырять в незнакомую поросль. Юноша изготовился ожидать, и следопыт, оставшийся с ним, напряженно молчал. Бальфус знал свою задачу — ждать. Если же Конан со следопытами не вернутся к рассвету — плыть в форт и сообщить о том, что джунгли вновь собрали свою извечную жатву.
Тишина давила на уши, ни один звук не доходил из невидимого леса. Много часов молчали барабаны. Напрасно напрягал он зрение, бессознательно стараясь разглядеть хоть что-то в окружающем мраке. Дышать становилось все тяжелей из-за испарений реки и влажного леса. Где-то поблизости послышался звук, подобный плеску крупной рыбы. Корпус лодки слегка дрогнул, и Бальфус подумал, что рыба совсем рядом. Потом корма медленно отошла от берега — видимо, человек, державший выступ, бросил опору. Бальфус шепнул предупреждение, но темный силуэт на корме не двигался. Мысленно обругав спящего, Бальфус ухватил его за плечо, и от его прикосновения тело товарища качнулось и бессильно сползло на дно лодки. С колотящимся сердцем Бальфус наклонился и ощупал следопыта. Лишь судорожно сжатые челюсти сдержали крик, когда юноша нащупал зияющую рану на горле. Горло следопыта было перерезано от уха до уха.
Бальфус глянул вверх, и тут же неведомая мускулистая рука Дисками сжала его глотку. Лодка закачалась. Судорожным рывком Бальфус выхватил нож из-за голенища и стал яростно колоть наугад. Клинок утонул в мягком, сатанинский рев разорвал тишину, и мрак ожил. Со всех сторон откликнулся звериный вой, и множество рук ухватили юношу. Под массой тел лодка качалась с борта на борт, и прежде, чем она перевернулась, в голове Бальфуса вспыхнуло яркое пламя. А потом спустилась тьма, осветить которую не смогли даже звезды.
Пламя вновь ослепило Бальфуса, и сознание медленно вернулось к нему. Молодой человек заморгал и затряс головой. Блеск ранил ему глаза. Вокруг мелькала некая странная смесь звуков, становившаяся все более выразительной по мере возвращения былой остроты чувств.
Бальфус с трудом поднял голову и огляделся. Его окружали черные силуэты на фоне пурпурных языков пламени. Память и понимание нахлынули внезапно. Он стоял, привязанный к столбу, окруженный странными и страшными фигурами. За ними горели костры, поддерживаемые нагими темнокожими женщинами. Дальше высились хижины, сплетенные из ветвей и обмазанные глиной, и частокол с широкими воротами. Все это различалось боковым зрением. Даже таинственные смуглые женщины с высокими прическами не вывели юношу из своеобразного ступора. И внимание его привлекли мужчины, внимательно и молчаливо глядевшие на пленника. Мускулистые, широкоплечие, с могучей грудью и стройными бедрами, вся одежда их состояла из скудных набедренных повязок. Блеск огня выразительно оттенял рельеф напряженных мышц; и глаза крадущегося тигра блестели из бесстрастных масок. Руки сжимали топоры и мечи. Некоторые пикты были примитивно перевязаны, и кровавые полосы засохли на смуглой коже. Они недавно побывали в смертельном бою. Бальфус отвернулся от лиц победителей и вскрикнул в ужасе. В нескольких футах от него возвышалась отвратительная пирамида, сложенная из отрубленных голов; он увидел лица следопытов, ушедших с Конаном в пущу; но Бальфус не смог различить, есть ли там голова киммерийца. Пирамиду составляло никак не менее десяти или одиннадцати голов. Тело охватила слабость, юноша с трудом подавил приступ рвоты. За пирамидой лежало полторы дюжины пиктских трупов. Это доставило молодому человеку жестокое удовольствие. Следопыты тоже собрали свой урожай.
Рядом с Бальфусом обнаружился еще один столб, к которому был привязан полуобнаженный человек. Кровь сочилась из разбитого рта, текла из раны на боку. Бальфус узнал одного из людей Конана. Следопыт с трудом выпрямился, облизал окровавленные посиневшие губы и спросил шепотом, едва различимым в реве пиктов:
— Тебя тоже достали?
— Подкрались по воде и перерезали горло часовому,— прохрипел Бальфус.— Мы не заметили их, пока дикари не свалились нам на голову. Во имя Митры, как можно двигаться столь тихо!
— Можно,— буркнул следопыт,— они — дьяволы. Должно быть, следили за лодкой, когда мы миновали середину реки. Вот и попали в ловушку... Прежде чем мы успели опомниться, стрелы уже сыпались со всех сторон. Большинство погибло сразу. Конан не виноват, да и у него оставалась возможность ускользнуть — с его-то реакцией... Во всяком случае, я не видел его головы. В общем, постов здесь не оставили, и мы бы благополучно дошли до деревеньки, да напоролись на большой отряд, идущий по реке с юга. Чертовщина, слишком много здесь пиктов! И не все из Гвавелы, есть и из западных племен, и с верховьев реки.
Бальфус глядел на дикие фигуры. Хоть и немного знал он о жизни пиктов, но понимал, что число находящихся здесь воинов никак не пропорционально размерам деревушки. Да и хижин, чтоб разместить всех, явно не хватало. И стала видна разница в боевой раскраске лиц.
— Дьявольщина,— бормотал следопыт,— может быть, они сошлись посмотреть на ворожбу Зогара... Ну уж и выкинет он штучки над нашими трупами. Что ж, следопыт и не ждет смерти в кровати, но лучше уж кончиться в своей компании...
Вопли пиктов усилились. По толкотне в шеренгах Бальфус понял, что грядет приход важного лица. Повернув голову, юноша увидел, что столбы их вкопаны перед хижиной, отличавшейся от остальных большими размерами и человеческими черепами под кровлей. У входа возникла танцующая фантастическая фигура.
— Зогар!— вскрикнул следопыт, и черты его исказила гримаса лесного волка, попавшего в капкан. Бальфус увидел человека среднего роста, покрытого колышущимися креплениями. Перья удивили юношу. Он знал, что страусы водятся чуть ли не за полмира отсюда, на юге. Перья зловеще дергались и шуршали от кривляний и прыжков шамана.
Продолжая танцевать, Зогар вошел в круг и завертелся перед связанными пленниками. Другой на его месте выглядел бы смешным — глупый дикарь в дурацких перьях; но грозное лицо, выглядывавшее из массы украшений, придавало всей сцене зловещий вид. Не мог быть смешным человек с таким лицом, и напоминал дьявола, кем и был на самом деле. Внезапно оперение дрогнуло и опало, и Зогар застыл на месте, подобно статуе. Шаман стоял прямо и неподвижно. Казалось, он растет и увеличивается до невероятных размеров.