Мельница 5: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Снял куртку и, сев на рюкзак, зашил пэобразный разрез получше. На носок подошвы и каблук унтов были набиты подковки, такие продавались в магазине хозтовары, и идти по льду было удобно. И я шёл. По моим прикидкам до снегоходов оставалось километров десять. Ночь только началась, идти было бы комфортно, если бы не мысли о вертолёте и не о предстоящей «резне».

— Хм! Техасская резня бензопилой, — сказал я, вспомнив культовый американский фильм режиссёра Тоуба Хупера. Терпеть не могу такие фильмы, но однажды краем глаза глянуть пришлось.

— Не-е-е… Мы вас аккуратно зарежем, — сказал я, успокаивая сам себя.

Однако покой не приходил. Наоборот начинало колотить, поколачивать. От картинок, что я представлял. От планирования убийства, так сказать.

А потом я вдруг даже остановился.

— А зачем кого-то убивать? — спросил я сам себя. — Сейчас они уверены, что я улетел и не обещал вернуться. Упал вертолёт. Меня там, среди трупов, не найдут. Ну, те, кто знает, что я там должен был быть, подумают, что те, кто был в вертолёте, сбросили меня. А потом разбились при падении. У них ведь установят смерть именно от падения, а не от остановки сердца. Хрен там, что определишь при падении тела с такой высоты. Тем более, что изменения в миокарде у охотничков не-е-ет.

— Поэтому, что? — спросил я себя после некоторых раздумий. — А поэтому, нехай живут эти чёрные старатели. Пока пусть живут, хе-хе. И мы поживём. В тайге пока поживём. Заберу стаю и уйду в горы.

Решив, что убью тех, кто в меня стрел, позже, я «радостно» зашагал дальше.

Нахлынули «воспоминания» об «Улунгинском восстании» в тысяча девятьсот тридцать втором году. О нём я прочитал в архиве ФСБ. В мае тридцать второго года началось крестьянское антиколхозное восстание. Повстанцы продержались месяц, контролировали семьдесят пять посёлков. Отдельные стычки по тайге шли ещё четыре месяца.

В результате к делу о восстании было привлечено более трёх с половиной тысяч человека, сотни из них расстреляны. Все скиты были уничтожены, что положило конец существованию местной общины русских староверов.

Староверы массово бежали в Маньчжурию, а в пятьдесят шестом году на кораблях Красного креста переправились в страны Южной Америки и в Австралию.

— Да-а-а… Семьдесят пять поселений! — подумал я. — А всего было около двух сотен. Оттого по берегам растут дикие абрикосы, сливы, яблони и боярышник. Оттого так пахнет тайга в начале лета.

Глава 5

Когда в две тысяча втором году я прочитал повесть «Груз четыреста», я не думал, что окажусь в верховьях Бикина уже в две тысячи шестом. Где Владивосток, и где Бикин? Я тогда охотой и рыбалкой занимался только в ближайших к Владивостоку окрестностях. До озера Ханка, включительно. И я почти не знал историю Приморского края.

После прочтения той повести я заинтересовался историей, прочитал всего Арсеньева и «нырнул» в архивы. Я только уволился из системы, и контакты были ещё «свежи». В архиве я узнал про исчезнувшие из архива засекреченные дневники Арсеньева. А Владимир Клавдиевич исходил и Приморский, и Хабаровский край вдоль и поперёк и знал, что в нём лежит очень неплохо. Чаще даже не сам находил, а записывал по словам живших в тайге китайцев, и других таёжных жителей. Но и сам, да, нашёл много чего.

Я стал мечтать о Бикине и даже предпринял попытку на него попасть, но дальше Верхнего Перевала на своём «Крауне» не уехал.

А в две тысячи шестом году меня вдруг пригласили на настоящую рыбалку аж в верховья. Тогда я и познакомился с Ефремом и его братом Климом. Ефрем уже был не молод, но ещё хорохорился. И понял я тогда, что сам сформировал будущее, потому что сильно хотел. Даже не так… Не сильно хотел, а знал, что когда-то на Бикин попаду.

А потом мы полетели на Улунгу. Это был когда-то самый большой посёлок староверов. В две тысяча седьмом году я увидел бывшие берёзовые рощи, заросшие ельником. Это были бывшие пахотные земли. Огромные пространства. Когда я попал на Улунгу, в поселке жило три семьи. А до тридцать второго года тут располагались: хутор Чипка, деревня Улунга в двадцать домов, моленный дом с тремя монашками и хутор Свинина. Затем, до середины пятидесятых, там был колхоз, до лета тридцать седьмого года носивший имя начальника УНКВД Терентия Дерибаса, а после его расстрела названный «Красный таёжник». Числилось здесь в тридцать шестом году двести семьдесят подростков и взрослых колхозников. А другие поселения на реке Бикин исчезли.

Вот и поселение на Бачелазе исчезло. Ушли мои староверы куда-то в верховья Бикина.

— Но ведь не перемрут сейчас, — утешил себя я. — А могли бы.

К трём часам я дошёл до снегоходов. Мой «охотники» оставили стоять, как я его поставил. А свои отогнали в ручей. Я решил, что те, кто сюда придёт по утру, точно не знают, на скольких снегоходах приехали «загонщики» и не удивятся, увидев пять, а не шесть.

Поэтому, я подготовил один из них к долгому пути, завёл его, подъехал к своему снегоходу, перегрузил на чужие сани своё имущество и тронулся в путь вверх по Бикину. Отъехав немного, я крикнул свою стаю и пустил её за собой, чтобы затоптать след от снегохода.

Примерно через час мы добежали-доехали до устья Зевы, впадающей в Бикин слева, и свернули на него. Здесь напротив устья на правом берегу Бикина когда-то стоял хутор Старковка с сорока гектарами пашни и пятнадцатью дворами.

Ещё в двухтысячные на Зеве мы обнаружили несколько старых заброшенных охотничьих избушек. Вот в одну такую я и шёл. Это остатки хозяйства некоего Валентина Оберемка, охотившегося здесь с пятидесятых годов. Но, похоже, его век уже закончился, так как уже в этом году зимовье, куда мы приплыли с Ефремом, стояло заброшенным. Именно поэтому у меня и не было опасения, что кто-то найдёт меня в каком-либо зимовье, раскиданных по Зеве.

Километрах в десяти от устья, Зева почти сходилась с Бикином, а между реками лежало почти идеально ровное плато на котором переселенцы распахивали земли, выжигая лес. Сейчас оно уже поросло берёзой и кое где ельником и корейским кедром. Я-то на нём охотился в более позднее время, когда, пробитые охотниками и переселенцами уже совсем заросли, а сейчас утоптанные человеком дорожки ещё просматривались.

В первой половине зимы лоси берёзу не едят, предпочитая более «жирную» пищу: иву, осину. А вот в середине зимы: в феврале-апреле, переходят в берёзовые леса. Вот я и рассчитывал на встречи с сохатыми. Но, конечно, больше всего лоси и другие рогатые обитатели тайги любят у берёзы молодые побеги и листья. А мне, скорее всего, придётся пожить здесь какое-то время.

Родителей, что уезжаю в командировку, я предупредил ещё из Москвы. В деканат Ирина Юрьевна обещала отправить телеграмму об уходе в академический отпуск по болезни и моё заявление с приложенным к нему медицинским заключением. Она сказала, чтобы я спрятался примерно на год. Об этом мы и с Ефремом договорились. О месте встречи, которое изменить нельзя.

— Да-а-а… Обломились мои съёмки «Пиратов двадцатого века», — подумал я, разводя огонь в очаге. Зимовье было полуземлянкой со стенами и двускатной крышей из стволов лиственницы, выкопанной в южном склоне, полого поднимающимся на Зевское плато, возвышавшееся над Зевой на сто — сто пятьдесят метров. Дальше только в десяти километрах от устья, плато снова снижалось полого и образовывало невысокую, метров пятьдесят высотой, седловину, через которую можно было перейти на Бикин. А так, весь правый берег Зевы довольно круто уходил вверх.

Выйдя в нужную мне точку, я осмотрел зимовье, а потом занялся наведением порядка сначала вокруг, а потом и в самой землянке. Стая ещё раньше ушла на охоту. У устья Зевы мы пересекли свежие следы стада оленей. Волки пошли по их следу, а я поехал дальше.

Поработав топориком, я расчистил подходы к землянке с трёх сторон и крышу от кустарника и валежника. Вокруг землянки стояли сосны и, собственно, подлесок был не таким уж большим и справился я с ним довольно быстро. Метрах в десяти — чуть ниже землянки — бил незамерзающий источник, превращавшийся в небольшое искусственное «озерцо» и довольно мощный ручей, сейчас закованные льдом. Расчистив снег, я увидел протекающие подо льдом струи воды.