Смотрела на них и думала, что у каждого своя история, возможно, куда более сложная, чем моя. И, может, напрасно я принималась загонять себя в угол, жалея.
Завтра новый день, он мог по местам расставить все. И сегодняшнее будет выглядеть совсем иначе — недоразумение и все.
Приложила ладонь к ключице, туда, где жгла отметина, полыхающая огнем.
Как ее спрятать? А если увидит папа? Катастрофа. Он всегда был против тату, и вряд ли бы закрыл глаза на это.
На дрожащих ногах я подходила к дому. Замирая на мгновение недалеко от калитки и всматриваясь в темные глазницы окон, втянула носом воздух, пропитанной сыростью и прохладой. Липкое ощущение, что я здесь не одна, бродило рядом, но мне нужно было сделать этот шаг, скорее вопреки нежели для чего-то.
И я сделала. С ужасом думая, что там встретить должно меня.
— Милая, ты сегодня так поздно! — мама счастливая показалась из кухни, вытирая руки о передник.
Я застыла, теряясь от ее лучезарной улыбки. Я не сплю, да?
От таких резких перемен начинало мутить. Я не успевала перестроиться, никогда не любила аттракционы со свободным падением, а сейчас, кажется, еще больше.
— Тебя не было, — бросила я, обходя ее и направляясь к себе.
Что-то было не так. В ее улыбке искусственной, взгляде, речи. Не могла объяснить, что смущало, но изменения наполняли пространство.
— Да, я прогуливалась. Здесь. Недалеко, — махнула она рукой.
— Папа сказал. Пойду к себе. Устала, — произнесла чуть виновато и быстро вверх, перешагивая через ступень.
Захлопнула дверь спальни, прижалась спиной, чувствуя, как по той бежали мурашки.
Отчего-то все казалось мертвецки-холодным. Посторонним. Не моим.
Обхватив себя за плечи, я некоторое время посидела так, прислушивалась и четко знала, словно видела через стены, что мама прошла по коридору практически бесшумно. А потом… она остановилась рядом с моей дверью, я слышала, как она дышала, и от этого меня начинало колотить, будто я оказалась в мороз на улице абсолютно голой.
Чтобы успокоиться, считала, один-два-три… Сорок семь… Она ушла.
Вернулась на первый этаж, убедившись, видимо, что я у себя.
А я рванула в душ, скинула с себя одежду, встав под горячие струи. В такой воде впору суп варить, но я не чувствовала жара, меня будто током било, что зубы стучали.
А красная линия переливалась под каплями воды, едва мерцая. Я с тревогой смотрела на нее некоторое время, а потом принялась тереть мочалкой в надежде, что избавлюсь. Но никак. Она не думала исчезать.
Кожа рядом стала ярко-красной и щипала, а метка эта горела… На мне словно кто-то клеймо выжег, и теперь следовало придумать, как спрятать, если вдруг не выйдет избавиться.
И только вспомнив, что у Давида, кажется, был приятель в салоне, я смогла немного выдохнуть. Лучик надежды вспыхнул робко вдали. Это мой шанс!
Выйдя из душа, закуталась в одеяло, накрывшись с головой. Я даже не стала спускаться к ужину, хотя родители звали. Но устала и переживания сказались на состоянии. Я начинала заболевать.
В горле першило, меня знобило, и когда круглая луна вновь показалась в окошке, я вновь поднялась с постели. Меня словно тянули на аркане отсюда прочь. В темноту. Страшную, жуткую, но такую мне необходимую. Только она могла меня укрыть своим пледом звездным. Укрыть, чтобы спрятать.
Медленно я ступала по ступеням, стараясь не наступать на те, которые издавали скрип.
Из кухни тянулся луч тусклого света. Я видела, что дверь приоткрыта была. И на предпоследней замерла, приложившись ухом к стене.
Странно, что отец не спал. Присутствие мамы меня не удивляло почти.
— Ты должен ее отдать! — говорила она. И голос ее звучал не как прежде. Он был другим. Я готова была поставить на кон все, что угодно.
— Отдам! — спокойно произнес отец. Жаль я не могла видеть его лица, но ощущала четко, что произносил он это без доли сожаления.
— А если она поймет?