Эхо отражений: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Почему же, дальняя есть, и она навещала меня только позавчера, — Котт скорчил мину. — Неприятная парочка, скажу я вам. Родственницей является некто Валяева Инна Владимировна, какая-то троюродная внучатая племянница. Приходила она с мужем. Подняли крик, что Мария Андреевна, переписывая завещание, была не в своём уме, и что я её охмурил, что они подадут в суд… Я даже не знал, что этим хамам возразить. Думал уже полицию вызывать. Откуда они только узнали о кончине дальней родственницы⁈ Ведь Росси, насколько я знал, не поддерживала с ними отношений.

— Так первоначально завещание было составлено в их пользу?

— А вот и нет. Изначально Мария Андреевна завещала свою комнату масонской ложе «Северная Пальмира». Причём это завещание был составлено ещё в те времена, когда она состояла в ложе. А затем вдруг, незадолго до кончины, вписала вас как единственного наследника.

— А масоны эти претензии не предъявляли?

— Так они, вполне вероятно, и не знали, что являются наследниками. Если только сама Росси им — ну или кому-то лично из руководства ложи — об этом не сказала.

— А у этой… как её… Валяевой — у неё есть шанс выиграть дело?

— Практически без шансов, — снисходительно улыбнулся Лев Эдуардович. — Итак, Иван Александрович, прежде чем дать согласие на вступление во владение комнатой, наверняка вы захотите её посмотреть?

— Да уж, хотелось бы…

— Тогда можем отправиться туда прямо сейчас. Ключ и дубликат от квартиры и комнаты у меня, я их вам потом передам. А свой рюкзак можете оставить пока здесь, мы всё равно сюда вернёмся.

— Хорошо, только паспорт и деньги возьму на всякий случай.

Пару минут спустя мы покинули спрятанный во дворах Измайловского проспекта сталинской постройки дом, в котором располагалась нотариальная контора. Котт нажал кнопку на брелоке ключей, и чёрный «BMW ×7» приветливо мигнул фарами. Блестящая поверхность машины была усеяна мелкими капельками недавно прошедшего дождя. Почему-то мелькнуло сравнение с бисеринками пота на коже темнокожего атлета.

Хоть и утверждала Фрейндлих, что «у природы нет плохой погоды», но для меня осень — самое мерзкое время года. Не сентябрь, когда ещё тепло и относительно сухо, а вот именно промозглые октябрь и большая часть ноября, когда всё хмуро и серо, и ты с нетерпением ждёшь, когда наконец всю эту мерзость прикроет снегом. А там и Новый год не за горами — самый любимый в России праздник.

— Садитесь на переднее пассажирское, — пригласил Котт, обходя машину спереди. — Или вы предпочитаете ездить сзади?

— Нет, нет, как раз спереди, — заверил я, забираясь в салон.

Здесь пахло кожей и ещё чем-то едва уловимым, каким-то дорогим, судя по аромату, освежителем, хотя в районе лобового стекла никаких пузырьков на шнурочке не болталось. Да уж, это не мой подержанный «Логан».

Негромко заурчал двигатель, демонстрируя скрытую мощь, «бумер» плавно тронулся в сторону Невского проспекта. Лев Эдуардович вёл машину аккуратно, а когда какой-то лихач на «KIA» его подрезал, просто печально вздохнул, добавив:

— М-да…

До бывшего доходного дома на Гороховой добрались минут за пятнадцать. Здание стояло буквой «П» с ведущей во внутренний двор аркой, в которую мы и нырнули. Во дворе были припаркованы белая «Мазда» и старенький «Фольксваген». Как раз, когда мы парковались, из правого под… тьфу, парадной выплыла конкретная такая милфа лет под тридцать, с накачанными губами и выделявшимся под модной курточкой бюстом, наверное, тоже накачанным. Когда мы покидали машину, она села в «Мазду», и первым делом откинула зеркальце, чтобы проверить качество наложенного макияжа.

— Идёмте, — поторопил меня Котт.

Мы двинулись к той же парадной, из которой вышла милфа, уже выезжавшая на своей «Мазде» со двора. Вспомнилось, что и бордюр в Питере называют поребриком. А то обмолвишься так по-простецки, как с детства привык говорить — и поймаешь на себе косой и, возможно, даже немного презрительный взгляд какого-нибудь коренного петербуржца.

Дверь была с домофоном, но у Котта на небольшой связке ключей болтался магнитный брелок, который и обеспечил нам проникновение в парадную. Ну да, чувствовался дореволюционный лоск, хоть и весьма обшарпанный. Одна лепнина на потолке чего стоила. Побелить бы его ещё… Мне отец рассказывал, как они в своей юности самым натуральным вандализмом занимались. Жопкой спички трёшь, чтобы кончик набрал мокрой побелки, очень быстро зажигаешь и бросаешь спичку в потолок. Она прилипает и горит, коптя потолок и оставляя торчащие «сопли».

— Когда-то тут даже лифт имелся, но советская власть посчитала это излишеством, — прокомментировал нотариус, пока мы поднимались по обшарпанным ступеням. — Мол, пять этажей для нашего гражданина — сущий пустяк. О пожилых только не подумали, а их тут сейчас полдома. Из тех, кто ещё остался. Молодёжь предпочитает ипотеку в новостройках или вторичку в домах советской постройки, где коммуникации не так сильно изношены.

— А тут совсем плохо?

— Не совсем уж критично, но ремонтники сюда частенько наведываются. То водопровод, то канализацию прорвёт, то утечка газа. Здесь, кстати, газовые колонки, горячего водоснабжения нет… Фух, вот мы и пришли.

На площадке третьего этажа было всего две двери — слева и справа, к стенам возле которых были прилеплены почтовые ящики. В дырочках некоторых белела какая-то корреспонденция. Дверь слева выглядела солидно, представляя собой металлический щит с глазком. Видно, жильцы этой коммунальной квартиры заботились о собственной безопасности. Но мы повернули к правой — с улицы это было левое крыло. Дверь была обшита вертикальными рейками, и в ней тоже имелся глазок.

— Кажется, этот.

Котт сунул один из ключей в замочную скважину, однако попытка открыть дверь закончилась неудачей.

— Судя по всему, изнутри закрылись, бывает и такое, — вздохнул нотариус. — Будем звонить. После кончины Марии Андреевны здесь всего двое жильцов из шести остались — спившийся художник Тренькин и подслеповатая старушка Фёдорова. Её родителей как раз сюда подселяли как молодую рабочую семью. Родители оба на Кировском заводе работали, а в блокаду отец её входил в ополчение. Так вот, Фёдорова в силу возраста нас может не услышать, а Тренькин, если пьяный…

Рядом с кнопкой звонка на стене крепилась забранная в целлулоидную плёнку табличка с фамилиями жильцов. Макаровы, Тренькин, Суповые, Росси, Фёдоровы. Напротив каждой фамилии стояло число звонков — от одного до пяти.

— Если пьяный дрыхнет, то тоже вряд ли услышит, — скептически заметил я. — И что тогда?