— То–то вот, все мы, человеки, к чужому горю глухи, а свое придет — и не знаешь, куда сунуться, — тряся головой, поучительно прошамкала мамушка.
— Полно, няня, укорами горю не поможешь. Разве вы за тем пришли, чтобы корить меня?
— Знамо дело не за тем, что и говорить! — серьезно проворчал Васька. — А пришли мы просить тебя: выхлопочи ты у князя, чтобы дозволил он покойницу по–христианскому обычаю схоронить… не как пса бродячего. Ведь он велел мне свезти ее тело на погост при большой дороге, где воров Да убийц хоронят; а разве она, святая душа, что–либо; ему, нехристю, сделала?
— Что же я могу поделать? — беспомощно развела руками Елена Дмитриевна.
— Ты–то? — помялся Васька. — Ты все можешь! Ты ему только одно слово скажи, он испугается и все по–твоему сделает.
— Не испугается, не таковский. А как узнает, что вы мне такое дело рассказали, со света вас сживет.
— А ты ему не говори — как же он узнает?
— Да как же? Откуда же я узнала?
— Твое, мол, Федосеевна сказала, а ей покойный Ефрем Тихонович сказывал. Уж будь милостива, вытребуй от него покойницу–то!
— Попытаюсь, голубчик. Только не знаю, что выйдет из того? А когда князь велел тело унести? — озабоченно сдвинув брови, спросила боярыня.
— Сегодня под вечер.
— Так вот что: ты, Федосеевна, сходи сейчас же к князю и скажи, что, мол, боярыня Хитрово зовет, беспременно чтобы сейчас прийти к ней.
— Иду, моя касаточка, иду! — засуетилась старушка, ища свой посох. — Постарайся для–ради Господа Христа! Следует ведь похоронить упокойничка честь честью…
— Постараюсь, няня, постараюсь! Авось и мне самой полегчает, — грустно добавила боярыня.
— Известно, полегчает! От доброго дела завсегда легчает, — с полным убеждением произнес Васька.
— А за что князь этого Ефрема засек до смерти? — вдруг вспомнила боярыня.
— За внучку его.
— Как за внучку?
— Да больно озорник — князь–от. Внучка–то Ефремова ему по душе пришлась… — хитрые глазки Васьки пытливо метнулись в лицо боярыни, но он не прочел на нем никаких признаков ревности или какого–либо иного волнения оскорбленного самолюбия и продолжал: — Ну, стало быть, и приказал он ее предоставить в «угловую».
— Я знаю. А дальше что?
— Мы с Ефремом Тихоновичем и схоронили девушку–то… Дюже схоронили! Князь–то и освирепел; известно, его милости обидно стало, что по губам–от текло, а в рот–то не попало. Велел он либо девку предоставить, либо с живого Ефрема Тихоновича шкуру спустить. Страх как, сказывают, пытали старика.
— Не выдал? — вздрогнула боярыня.
— Где выдать! Так, ни слова не вымолвивши, под плетьми и умер.
— А внучка?
Васька молчал, потупившись.
— Говори, не бойся, не выдам я! — ободрила его боярыня.
Но, видно, не робость мешала шуту отвечать на вопрос боярыни. Он потоптался на месте, потом нахлобучил шапку на голову и, повернувшись к дверям, глухо произнес:
— Идем, что ли, старая?
Федосеевна, тряся головой, двинулась было за ним.
— Постой, — остановила боярыня Ваську. — Я хочу знать, что сталось с девушкой?