Черкасский заметно смутился и хотел уже запахнуть кафтан, но Милославский остановил его:
— Нет, князь, постой! Нож–то мне, кажись, знаком. Грузинского князька это нож!
— Так что ж из того? — произнес Григорий Сенкуле–евич, закрывая кинжал рукою.
— Я у него нож этот приторговывал, да он мне его даже за две вотчины не уступил.
— А мне даром уступил, — странно засмеялся Черкасский, но его смех тотчас же оборвался.
Возле него стоял, сверкая глазами, князь Джавахов и, протянув руку к кинжалу, что–то говорил на своем гортанном, незнакомом Черкасскому, языке. От волнения Джавахов совершенно забыл те немногие слова, которые знал по–русски, и теперь по–грузински требовал у Черкасского кинжал своего сына.
Черкасский послал его к черту и, запахнув кафтан, налил себе огромную стопу рейнского вина и залпом выпил его. Но Джавахов с силой тряхнул его за плечи и, возвысив голос, потребовал показать ему кинжал.
Близ сидевшие бояре повскакивали со своих мест и обступили споривших. Приблизился и Теймураз с некоторыми грузинами, подошел к ним и толмач.
Царь Алексей Михайлович, заметив какое–то движение у стола грузинского царя, послал одного из бояр узнать, что там случилось.
Джавахов упорно требовал кинжал, а князь Черкасский упорно отказывался его показать. Милославский ни на минуту не оставлял Черкасского и спросил толмача, что гуторят грузины.
— Они говорят, что это кинжал убитого изменою князя Леона Джавахова, и спрашивают боярина, как он достался ему, только и всего! — ответил толмач. — А боярин упорствует.
Черкасский сидел мрачнее грозовой тучи, нахмурив свои густые брови и из–под них недобрым взглядом окидывая всех, толпившихся вокруг него.
— Царь требует сказать, что здесь делается? — вдруг раздвинув толпу, спросил царский посланец.
— Вот к чему твое упорство привело, — ехидно заметил Черкасскому Милославский, — теперь уж не отвертишься: показывай–ка свой нож! — а так как Черкасский все еще медлил, то Милославский подмигнул двум стольникам, и те в минуту облапили Черкасского и сняли с него кинжал.
Черкасский рванулся и зарычал, как дикий зверь, но сильные руки стольников не позволяли ему кинуться на Милославского.
— Теперь к царю надо идти, — проговорил последний, осмотрев кинжал, — а князя подержите. Как царь рассудит, так и будет. Может, и вправду нож не добром ему достался? Идем к царю, что ли? — предложил он грузинам.
Все двинулись к царскому месту.
Алексей Михайлович с хмурым любопытством посмотрел на подошедших грузин и своего тестя.
— Что у вас там приключилось? — спросил он.
— Да вот, государь, — улыбнулся Милославский, — рассуди иноземцев с боярином нашим Черкасским. Говорят они, будто он изобидел их, а вот и нож, из–за которого та распря учинилась, — и он подал царю кинжал.
— Опять этот диковинный нож? — с изумлением спросил Алексей Михайлович, тотчас же узнав драгоценную вещь. — Чего же они хотят? Помнится, князь Черкасский его у кого–то отнял, и я велел ему тогда возвратить эту вещь хозяину. Как же он опять у Григория Сенкулеевича?
Тут выступил вперед толмач и указал на старика Джавахова:
— Вот он жалуется тебе, царь–государь, что князь Черкасский будто и есть самый убийца его сына!
— Что?! — вскочил как ужаленный Алексей Михайлович. — Да знает ли он, что за такой извет он может дорого поплатиться?
— Знает, я говорил ему о том. Но он сказал, что ничего не боится, и винит князя.
— Хорошо, ступайте! Скажи, что я рассужу, — вдруг упавшим голосом произнес государь и, обращаясь к Милославскому, проговорил: — Вели князя свести по извету в темницу, пусть над ним допрос учинят, а это возьми! — протянул он тестю кинжал. — Спрячь пока…
Милославский радостно схватил кинжал и спрятал его за пазуху.
— Пусть пируют, — устало проговорил Алексей Михайлович, махнув рукой. — Кто хочет, может пир оставить, а я уйду! Печалуется душа моя! Тяжко смотреть мне на бояр моих нечестивых, алчных и злых! — с горечью сказал он Ртищеву, направляясь в свои покои.
— Государь! — попытался Ртищев заступиться за нового опального князя. — Может, вина Черкасского и невелика. Ведь тот нож он мог и купить.
— Знаю, знаю, что именно он сотворил это злодейское дело, — остановил Ртищева царь и, нагнувшись к самому его уху, продолжал: — Боярыня Хитрово намедни прибежала простоволосая, с выкатившимися бельмами, в ноги мне кинулась и в больших злодействах своих повинилась.