— Так поедем со мной в Кобан.
Его улыбка натянута, когда он смотрит на меня.
— Боюсь, тень Джаведа будет следовать за мной, куда бы я ни пошел, и я бы не хотел, чтобы он причинил тебе вред из-за меня.
Абсолютная безнадежность в его тоне пробирает меня до костей, но я выдавливаю улыбку.
— Мы в этом вместе. Джавед будет охотиться за мной, будешь ты рядом со мной или нет. И поверь, когда ты попробуешь стряпню моей тети, ты не захочешь уезжать.
Он усмехается, но смех не достигает его глаз.
Когда мне грустно, объятия помогают, но я понимаю, что Рошану нужно выйти из своей головы. — Тебе нужно выпустить эту тоску, — мягко говорю я ему, наблюдая, как его плечи мгновенно напрягаются. — Или ты развалишься на куски.
— Я выпускаю ее, — говорит он, с силой пиная грушу. — Я представляю, что это мой коварный гребанный брат.
Я стараюсь, чтобы мой тон оставался легким, хотя мое сердце разрывается за него. — Полагаю, это один из способов справиться с гневом, но как насчет остальных твоих чувств?
Его глаза жестки, мускул на нижней челюсти подергивается.
— Что бы ты хотела, чтобы я сделал, Сурайя? Жаловался? Рыдал? Плакал? — он рычит последнее слово. — Принцы не выказывают таких бесполезных эмоций.
— Я думала, ты говорил, что ты не принц.
Его руки прекращают свою неистовую атаку, замирая в воздухе, когда он полностью поворачивается ко мне. Затаенная злость в его глазах несколько рассеивается, когда тень ироничной, кривой усмешки касается его губ.
— Ты права. Я не принц.
Что-то находит на меня тогда, желание удержать его, и я двигаюсь вперед, обвивая его руками, как он делал со мной в карете. Его голая кожа влажная, но теплая, дрожащие мышцы подергиваются под моими пальцами. Его запах — плавленого железа, теплых пряностей и бергамота — пьянящая комбинация, которая влияет на мою способность связно мыслить. Я изо всех сил стараюсь держать чувства под контролем, пока каждое нервное окончание в моем теле ярко оживает.
Звезды, прикасаться к нему было ошибкой.
— Что ты делаешь? — спрашивает Рошан, властная бровь взлетает вверх. Его слова грубы, но я позволяю рукам скользнуть выше, на его плечи, замечая, что его зрачки расширились, а радужки изменили цвет на теплую умбру.
— Мне показалось, тебе нужны были объятия.
— Сурайя... — начинает он.
Никто не произносит мое имя так, как он, словно это лакомство. Я смеюсь, чуть запыхавшись, от надутого движения его губ, выговаривающих это слово.
— Я потею как свинья, — говорит он. — И я воняю.
— Я не против, и ты не воняешь.
Это не так. Его пот пахнет мускусно и насыщенно, но не неприятно. Мне приходится заставлять себя не позволять моим жадным кончикам пальцев исследовать блестящие, атласные изгибы и впадины его скульптурных бицепсов, не прослеживать густой слой темной щетины на его челюсти, не стягивать влажную майку с его твердого тела и не пожирать его жадными глазами до потери сознания.
Я играю с огнем, я знаю, но не могу с собой совладать.
Именно инстинкт Рошана защищать по-настоящему пробрался сквозь мои барьеры. Даже если он оберегает меня из какого-то чувства неуместной вины, все, что он делал до сих пор, было ради меня, и даже в своем горе я все еще в приоритете. И сейчас, когда я вижу, как он тонет в своей собственной боли, все, что я хочу — помочь ему.
Утешить его, а я понятия не имею, как это сделать.
Ты могла бы поцеловать его.
Каждая мышца в моем перегретом теле каменеет, от одной этой мысли у меня перехватывает дыхание, а по коже пляшут мурашки. Словно подчиняясь принуждению, мой взгляд останавливается на его сочных губах. Пески в огне, ни у одного мужчины не должно быть таких губ — идеально сформированных и полных. Мягких, манящих и до глупости желанных для поцелуя. В отличие от моего возлюбленного из снов, до которого я не могла дотронуться, Рошан теплый и настоящий под моими пальцами.
Я покачиваюсь ближе.
— У меня что-то на подбородке? — спрашивает он.