Лера чувствовала себя напряженной как пружина, каждый день усиливал лихорадочность ее состояния, – а Стас с каждым днем каменел, наливался сознанием своей власти над нею. И только вздрагивание чувственных губ выдавало, какое страстное желание его снедает.
При этом он никогда не бывал с нею груб. И хотя иногда Лере казалось, что он с трудом сдерживает свою грубость, у нее не было никаких зримых свидетельств этого. Ведь невозможно было считать свидетельством отчетливое ощущение того, что Стас подавляет ее волю.
Он дарил ей цветы – всегда розы, и всегда огромными букетами. Дарил дорогие духи и сообщал, что в их запахе за цветочной увертюрой следует симфония пряностей и бергамота.
И в чем его можно было упрекнуть?
Зима началась рано. Первый снег в октябре не успел растаять, как это обычно бывало, вскоре ударил мороз, и уже к ноябрю снег не сходил с московских улиц.
Лера чувствовала такую тоску, какой не знала прежде, даже в первый месяц после рождения Аленки. И понимала, с чем связана ее тоска. Она решила прекратить то, что происходило между нею и Стасом Потемкиным, – прекратить немедленно, пока между ними реально не произошло ничего.
А это было нелегко: слишком сильно завладели ею мысли о нем. И к тому же Лера не могла не видеться с ним, потому что их уже связывали деловые контакты, от которых невозможно было отказаться ради женского каприза.
Иногда ее тревожили сомнения: а зачем, собственно? Зачем она должна отказываться от близости с этим человеком, что должно ее останавливать?
Стас не был женат – во всяком случае, к тому времени, когда познакомился с Лерой. То есть у него была где-то бывшая жена, и было даже двое детей, но он сам однажды дал Лере понять, что это его нисколько не сковывает.
– Вы не сошлись характерами? – спросила тогда Лера, узнав эту подробность его биографии.
– Вроде того, – ответил он. – Моя жена должна быть моей женой. – Он сделал упор на слове «моей».
– Неужели она тебе изменяла? – удивилась Лера.
– Этого еще не хватало! – усмехнулся он. – Нет, конечно. Но она стала слишком много себе позволять.
– Вмешиваться в твою жизнь?
– Это так же маловероятно, как изменять мне. – Он жестко прищурился. – Нет, вмешиваться я бы ей не позволил. Я же тебе сказал: моя жена должна быть моей женой, а не отдельной единицей, живущей по своим правилам.
Вот после этого разговора Лера и поняла, что все это надо прекращать немедленно.
Но одно дело понять, а другое – осуществить. Осуществить было тем более нелегко, что это явно не входило в планы самого Стаса.
Стоило Лере два раза подряд по телефону отказаться от встречи с ним – от похода в казино и в ресторан, – как он тут же явился к ней вечером в офис и спросил:
– Как это понимать?
Лера всмотрелась в его каменеющую челюсть, в жесткий прищур его светлых глаз.
– Никак, Стас. Почему ты вообще считаешь, что я должна тебе это объяснять? Ты что, хозяин мой? Допустим, мне опротивели рестораны, допустим, надоели разговоры о новом парфюме с запахом дикости и дубовой коры.
– Ты предпочла бы, чтобы от меня пахло потом?
– Я предпочла бы, чтобы ты меньше об этом говорил.
– Лера, женщина не должна быть так самоуверенна.
– Откуда ты знаешь, какой должна быть женщина, и кто тебе вообще дал право об этом рассуждать?
– Я сам дал себе это право, я вообще сделал себя сам! И я от этого не откажусь.
– Дело твое, – пожала плечами Лера. – При чем здесь я?
Ей стоило больших усилий разговаривать с ним так резко, и ей приходилось призвать все свое мужество, чтобы не испытывать в эту минуту ничего, кроме желания вырваться из-под его власти. Он был по-прежнему притягателен для нее, даже такой – со сжатыми губами и жестко прищуренными глазами. И может быть, именно такой…
– Ты не боишься, что тебе придется об этом пожалеть? – спросил он.
– О чем, Стас? – Лера постаралась придать своему лицу как можно более недоуменное выражение. – Мы разве ссоримся с тобой?