Наследница трех клинков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Успел я очень много, прежде чем открылось, что за мной следят. Я нашел в еврейском квартале мастера-резчика, который делает отличные штампы для букв, цифр и виньеток. Его медные штампы сделаны изумительно – ими можно пользоваться так, как красавица пуховкой для пудры, – без стука и шума. А главное – этот человек не сует нос в чужие дела. Затем я нашел в Зандике мастера по фамилии Каак, который взялся сделать формы для бумаги, такие, что от российских не отличить. И он их сделал, но не отдает! Вот, полюбуйтесь!

Бротар достал из кармана несколько листков, протянул Пушкину, тот посмотрел их на свет, присвистнул.

– Надо сравнить! Подождите, друг мой…

Российские ассигнации он держал в бауле, на самом дне.

Откопав их, он стал придирчиво сравнивать водяные знаки.

– Не трудитесь, я все проверял с лупой и с циркулем, – ворчливо сказал Бротар. – Не придраться! Обе формы Каак сделал за три недели и за десять червонцев. Он действительно отменный мастер – и редкая скотина! Знаете, что он мне преподнес? Он явился в гостиницу – вообразите, он нашел гостиницу, куда меня поселили господа из «королевского секрета», – и заявил, что догадался о моих намерениях. Он, видите ли, изготовив формы, наконец-то понял, для чего они нужны! Я посмеялся бы над тугодумом – это ведь и для голландца совершенно неслыханное тугомыслие, – но следующее его заявление ввергло меня в прострацию. Он потребовал свою долю в прибыли.

– Черт бы его побрал! А вы полагали, человек, делающий формы для гербовой бумаги, болван? – в ярости спросил Пушкин. – Все кончено, он уже наверняка пишет донос!

– Отчего бы ему писать донос? – спросил Бротар.

– Оттого, что вы отказались делиться с ним прибылью. Вы же знаете, что сие невозможно!

Пылкий нрав Пушкина проявлялся обычно некстати – вот и теперь он принялся вопить, не подумав, что за дверью может оказаться кто-то из гостиничных слуг. Они французский знают недостаточно, чтобы читать Вольтера, но слово «прибыль» наверняка опознают. А потом, если «королевский секрет» затеет розыск, за небольшое вознаграждение исправно доложат людям господина Поля о ссоре между двумя постояльцами из России, еще и приврут для важности.

– Отчего же? Я согласился заплатить ему, – отвечал Бротар. – Иначе он передал бы образцы бумаги, которые у него оставались, в полицию. Он требует не просто денег – он честный человек, господин Пушкин, и от такой честности у меня волосы встали дыбом. Я бы назвал это истинно голландской честностью – он ни единого су не хочет взять просто так, в вознаграждение, он собирается навязать мне товара на восемьсот гульденов.

– Какого товара? – спросил изумленный Пушкин.

– Бумажного! Я должен расплатиться с ним заказом. Итак, я по его просьбе, весьма похожей на угрозу, заказал ему партию бумаги в восемь тысяч листов, по два голландских штивера за лист. И он теперь исправно с этой бумагой возится. Настанет день, когда он ее изготовит…

– Восемь тысяч?! Да это же, это…

– Не так уж много, даже ежели ассигнации сторублевые. Заплатит ему «королевский секрет» – эти господа очень хотят поскорее запустить в оборот фальшивые ассигнации. И тогда я, получив и бумагу, и формы, отправлюсь в Санкт-Петербург…

– А я?!

Тут дверь отворилась и вошла служанка с подносом.

Там было все обещанное – и жареная сельдь, и сыр замечательной желтизны, и хлеб, и кувшин с горячим вином, и две фаянсовые кружки, белые с синим узором. Если бы этот поднос увидел художник – быть бы ему нарисованным и проданным за хорошие деньги под названием «Голландский натюрморт». Но его увидели только аббат-расстрига и бывший преображенец, выгнанный из полка за шулерскую игру. А им в тот вечер было не до возвышенных чувств и живописного искусства.

– Слушайте внимательно, – сказал Бротар, когда служанка сделала неизменный книксен и вышла. – Вы живете здесь и ждете знака от меня. Я еще сам не ведаю, как извернусь, но я сумею совершить подмену. Формы плоские, их удобно прятать, и господа из «королевского секрета» даже придумали, в чем именно они могут быть скрыты, – в музыкальном инструменте. Путешественник везет с собой в Россию клавикорды – что может быть невиннее? Остается самое трудное – подменить формы и прочее, чтобы нафаршировать клавикорды чем-то иным. А формы, штемпеля и часть бумаги тайно передать вам, чтобы вы после моего отъезда привезли их в Россию и доставили вашему брату.

Он налил в кружку горячего вина и медленными глотками выпил около половины. Подействовало все сразу – и жар, и пряный аромат, тоже имеющий, как видно, согревающие свойства. В горячее вино добавляли корицу, гвоздику, мускатный орех, но главное – крепчайший ямайский ром, и сам по себе обладающий причудливым вкусом. Впустив в себя этот жар и ощутив настоящее наслаждение, Бротар улыбнулся.

– Я ничего не понял… – растерянно произнес Пушкин. – Вы повезете неведомо что вместо форм, но для чего?..

– Для того, что вместе со мной поедет человек из «королевского секрета». Вы думаете, меня отпустят одного с этим клавесином, или виолончелью, или арфой? Они полагают, что я передам формы и бумагу некоему высокопоставленному лицу, после чего необходимости в моих услугах уже не будет. А какую интригу сплетет этот посланный со мной человек – мне и подумать страшно. Он не должен знать о вашем брате и о господине Сукине, понимаете? Он не должен знать, куда отправятся фальшивые ассигнации! Это не его дело! Я буду водить его за нос, пока не приедете вы с настоящими формами и бумагой. В Санкт-Петербурге вы с братом устроите все так, как мы задумали, и, когда у вас в руках будут деньги и вы направитесь прочь из России, я к вам где-то на пути присоединюсь.

Пушкин задумался, осознавая замысел.

– Вы, сударь, едете первым, я – недели две спустя, – сказал он. – Это мне понятно… Однако как вы растолкуете «королевскому секрету» свое поведение в столице? Ведь вы должны встретиться с тем, кто поручил вам заказать формы! Вы можете морочить этим господам голову несколько дней, но потом они начнут домогаться, где тот заказчик и отчего вы к нему не идете! Но вам нужно продержаться хотя бы месяц! И что вы им скажете?

Бротар допил вино и взялся за жареную сельдь. Ему вдруг захотелось съесть хоть кусочек.

– А я уже сказал, – сообщил он. – Я навел «королевский секрет» на ложный след. Помните, вы в Риге познакомили меня с молодым человеком, который вез в Санкт-Петербург девицу?

– С Нечаевым?

– Да. Господи, до чего же костлява эта сельдь… Так вот – я сказал господам из «королевского секрета», что Нечаев – посредник между мной и тем, кто заказал формы для бумаги.

Тут Пушкин от изумления высказался совершенно по-русски, но Бротар его отлично понял.

– Вам жаль его? – спросил бывший аббат. – Но вы поверьте, он из тех людей, которые долго не живут. Если Фортуна случайно уберегла его от какой-то неприятности – то лишь потому, что готовит ему неприятность вдесятеро худшую. Это у него на лице написано. Есть люди, обреченные в любом деле быть козлами отпущения. Он – козел. И к тому же он первый, о ком я вспомнил, когда «королевский секрет» загнал меня в угол…