Корсары Мейна: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Летом бурсакам приходилось наниматься прислужниками, сторожить, батрачить, пасти лошадей. Спудеи, как правило, имели хорошие голоса и иногда получали небольшие деньги за участие в митрополичьем хоре, за чтение псалмов, «утешительных речей» над покойным, стихов для знатных лиц, за составление панегириков. На праздники, особенно Рождество и Пасху, бурсаки ходили по городу с колядками, кантатами, вертепами и поздравительными песнями. А кое-кто, совсем отчаявшись, стоял на паперти и просил милостыню.

На время летних каникул некоторые спудеи получали паспорт и шли на «репетиции» по городам и весям, чтобы собрать средства на следующий учебный год. Путешествовали они два-три месяца, а то и год. Ходили небольшими группами, имели вертепы, заготовки для поздравительных речей, ноты, пели в церквях, на различных торжествах, отпевали покойников. Некоторым удавалось устроиться домашними учителями, писарями. Иногда им везло, и они возвращались в коллегиум с лошадью, которая везла заработанный странствующими дьяками, как их называли, скарб. Потом они могли какое-то время спокойно продолжать обучение.

Наиболее надежным способом добывания необходимых средств были «кондиции» – право учить детей в зажиточных киевских семьях или натаскивать богатых спудеев, которые не успевали. Но «кондиции» предоставлялись лишь лучшим студентам – богословам и философам. За это бурсаки имели «решпект» – плату едой, а иногда и квартиру от своих подопечных. Увы, в учебе Тимко не блистал, поэтому ему приходилось влачить жалкое существование вместе с основной массой бурсаков.

Бедность заставляла спудеев даже воровать. Подольская площадь всегда привлекала бурсаков. Предусмотрительные торговки семечками, арбузами, фруктами наперебой предлагали голодной братии свой товар, лишь бы они оставили их в покое. Бурсаки рыскали по улицам Киева, заставляя горожан быть осторожными. Торговки, сидевшие в палатках на базаре, закрывали руками пироги, бублики и прочую сдобу, как наседки своих цыплят, едва завидев идущего мимо бурсака. Но это мало помогало. Спудеи знали тысячу способов обвести продавцов вокруг пальца, и ничего с этим поделать было невозможно.

Раз в две недели бурсаков водили в баню. Обычно это происходило ранним утром, когда только начинал брезжить рассвет и горожане досматривали последние сны. Начальство коллегиума просто боялось показывать при свете дня своих подопечных во всей красе. Грязные, оборванные, в разнородной одежде, бурсаки шли по городу с разбойничьим свистом и хохотом. Путь процессии был отмечен вырванными тумбами, разбитыми стеклами и страшным шумом. Скулили собаки, в которых бурсаки бросали камни, на первых этажах звенели оконные стекла, в которые стучали, чтобы разбудить жителей. Старушки, ранние пташки, которые плелись куда-то по своим делам, встретив толпу спудеев, крестились, спешили перейти на другую сторону улицы и шептали:

– Матерь Божья! Спаси и сохрани! Да это, никак, бурса тронулась! Свят-свят…

А уж дрались бурсаки с городскими по всякому поводу и без, в любое время дня и ночи. Особенно когда у них появлялись деньги, чаще всего в начале осени, на праздники. Тогда киевские кабаки гудели, изрядно подпившие спудеи горланили песни до утра. Это мало кому нравилось, киевляне любили ночную тишину, поэтому стычки происходили постоянно. Иногда в запале от бурсаков перепадало и страже. Спудеи хорошо умели драться на кулаках, а некоторые – из казачьих семей, как Тимко, – и оружием владели вполне прилично.

– А что, погуляем сегодня, братцы? – спросил спудей, которого прозвали Ховрах.

Ховрах, как та степная зверушка, от которой он получил свое прозвище, был очень запаслив, и у него всегда можно было разжиться куском хлеба или перехватить несколько грошей. Он был настолько великодушен, что никогда не требовал возврата долга в срок, но все и так приносили ему денежку, потому что в следующий раз, когда голодный должник со скорбной миной протягивал грязную пятерню за очередным кредитом, Ховрах молча показывал ему кукиш и на этом прекращал с таким типом общаться.

Ховрах был щедр и часто устраивал дружеские попойки за свой счет. Откуда он брал деньги, было загадкой для всех. Ховрах происходил из семьи приходского священника с кучей детей – «семеро по лавкам». Поэтому он никогда не ездил домой на каникулы, взять там было нечего. Не исключено, что Ховрах воровал, но так удачно, что ни разу не попался.

– Гулять не на что, – ответил Микита и с сокрушенным видом вывернул карманы.

– А разве я спрашивал про деньги? – улыбнулся Ховрах.

– Нет.

– Так о чем тогда речь? Сегодня я угощаю. Поднялись и потопали.

Бурсаку собраться – только подпоясаться. Вскоре шесть сорвиголов шагали по лабиринту улочек и переулков, распугивая прохожих и собак, – меньшей компанией шататься по ночному Киеву опасно. На темном небе появился месяц, озарив все вокруг, и в его свете стал виден пивной бочонок – вывеска шинка. Бурсаки заглянули в приоткрытую дверь, повздыхали и пошли дальше. За добротными дубовыми столами сидели цеховые. А с ними бурсаки не ладили, особенно с подмастерьями, с которыми частенько дрались.

Но вот показалась башня с флюгером – спудеи добрались до Ратушной площади. Там располагался колодец с каменным ангелом и ковшом на цепи, и бурсаки попили воды; несмотря на позднее время и на то, что на дворе апрель, погода стояла теплая, и после быстрой ходьбы их одолела жажда. Вблизи колодца высился Успенский храм, и бурсаки осенили себя крестным знамением – кто истово, а кто небрежно, вроде как отмахнулся.

Рядом по Замковой горе тянулся Боричев взвоз, по которому бурсаки и поднялись к заветному шинку. Он притулился возле бернардинского кляштора – монастыря. В старинных преданиях повествовалось о том, что когда на Нижний город опускалась ночь и он погружался в полную темноту, на гору за кляштором слетались на шабаш киевские ведьмы.

Тимко невольно поежился; он побаивался разной чертовщины, хотя и считал, что добрая сабля возьмет любую нечисть. Но его карабела[12] и пистоли хранились в доме дальнего родственника отца, дядьки Мусия, который оказывал Тимку всяческое содействие в обучении, но денег взаймы не давал, – так наказали Тимковы родители, зная забубенный характер сына, – поэтому оставалось уповать лишь на нож, спрятанный под свиткой.

Оружия бурсакам не полагалось, да больно времена настали смутные. Третий год восставшие казаки под руководством гетмана Богдана Хмеля сражаются с польской шляхтой, третий год по Украине шастают татарские чамбулы[13], и спудеям совсем трудно, потому как теперь на «репетиции» нужно тащить с собой не вертепы и ноты, а сабли и мушкеты, иначе можно попасть в ясыры[14], и прощай тогда родная сторона. Отправят татары на невольничий рынок в Кафу, и поминай, как звали. Поэтому бурсаки, если и выходили за стены Киева, то только те, кто постарше, притом целым отрядом, и все с оружием, а дороги выбирали подальше от битого шляха.

Как назло, месяц скрылся за тучей. Темнее и таинственнее стали дремучие леса на холмах, со всех сторон стерегущих Киев; непонятные звуки доносились с болотных топей, заухали филины, проснулись совы, над головами зашелестели крыльями летучие мыши. Шинок с незатейливым названием «У кляштора», куда Ховрах вел компанию бурсаков, стоял над глубоким Гончарным яром, который окружал Замковую гору. На его склонах среди садов и огородов лепились жалкие хатки горшечников и кожевников, крытые соломой. Весна в этом году пришла ранняя, сады будто облили молоком, и приятный аромат цветущих деревьев перебивал даже зловоние ручейков, сбегавших с возвышенностей в яр.

В шинке веселье било через край. Бурсаки вели себя скромно, одеждой ничем не отличались от тех, кто отдыхал здесь от трудов праведных в столь поздний час, поэтому на них никто не обратил особого внимания. Народ собрался разный – от загулявших горожан, большей частью торговцев средней руки, которых прельщали свободные нравы шинка «У кляштора», до подозрительных личностей, коих немало слонялось по киевским базарам и злачным местам. В каком-то смысле бурсаки были им конкурентами; их «работа» требовала спокойствия и тишины, а спудеи не только гвалтом, но самим своим появлением заставляли горожан настораживаться и прятать кошельки подальше. Поэтому с мазуриками у бурсаков складывались сложные отношения.

Спудеям подали варенуху – фруктовую настойку на горилке – и добрый шмат копченого мяса. Голодные бурсаки заработали челюстями как волки, и вскоре от свиного окорока остались одни кости.

– Ин вино вэритас, – весело сказал Микита, поглаживая округлившийся живот. – Истина в вине. Древние понимали толк в жизни. Когда ты пьян и сыт, она прекрасна.

– Сильно веселиться нет причины, – угрюмо пробурчал Хома по прозвищу Довбня.

Он был самым старшим в компании – недавно ему исполнилось двадцать два года. Несмотря на это, Хома все никак не мог закончить подготовительный класс, так называемую фару. В бурсе было три отделения – низшее, среднее и высшее. Фара относилась к низшему; там преподавали грамматику, словесность и риторику. В среднем отделении изучали философию и иноземные языки – именно там обретался Тимко, – а до высшего, готовившего богословов, на котором учились два года, добирались редкие спудеи, особо одаренные или очень упрямые.

Хома был беден как церковная мышь. Но его пудовых кулаков боялись все бурсаки. Из девяти лет, которые он провел в стенах бурсы, восемь Хома путешествовал, зарабатывая на хлеб насущный и учебу.

– Вот те нате… – Микита дурашливо поклонился. – День добрый, пан! Проснулся наш великий мыслитель. Хома, у тебя что, варенуха мимо рта текла? Ты сейчас напоминаешь нашего аудитора, который объелся тыквенной каши: в животе урчит, пучит, но нужно держаться изо всех сил, чтобы не пустить злой дух.

– А чему радоваться? В декабре прошлого года польский сейм объявил посполитое рушение. Теперь жди поляков под Киевом.

– Батька Хмель не допустит этого! – горячо сказал бурсак по прозвищу Чабря, однолеток Тимка. – Наши им как дадут!

– Ага, дадут… свои чубы намять, – с иронией ответил Хома. – У польного гетмана[15] Януша Радзивилла в два раза больше войск, чем у Богдана Хмеля. Не говоря уже про армию польского короля Яна-Казимира.

[12] Карабела – кривая сабля, имевшая широкое распространение среди польской шляхты в XVII–XVIII вв. Основным отличием карабелы является рукоять в форме орлиной головы. Похожие сабли применялись в разных странах, включая Русь. В Польшу этот тип сабель, скорее всего, попал из Турции.

[13] Чамбул – отряд турецкой или татарской конницы, численно соответствующий полку.

[14] Ясыр – пленник в виде воинской добычи; ясыры считались рабами, невольниками.

[15] Польный гетман – заместитель великого гетмана, руководителя вооруженных сил Литовского княжества. В мирное время великий гетман обычно пребывал при дворе, занимаясь административными и стратегическими вопросами, а польный гетман находился «в поле», руководил войсками и охраной границ.