— Гордей! — Поля хватает меня за рукав. Кожи не касается, хитрюга! — Спасибо тебе! Что спас и помог отсюда выбраться. Я правда очень тебе благодарна.
Внутри меня рушатся все опоры и стены, которые я возвел. Делаю шаг к девушке. Нависаю сверху.
Наклоняюсь.
— Поцелуешь? — выдыхаю ей в губы.
ГЛАВА 11
Полина
Тресь!
Рука дергается сама. Я даю пощечину Бероеву, который только что захотел чего-то невообразимого!
Поцелуй?! С ума сошел?
Глаза медведя удивленно округляются. Моя пощечина ему как мертвому припарка. Голова даже не дергается. Но парень поджимает губы, на которые я залипаю.
Полные, чувственные…
Низ живота опаляет жаром, а по телу пробегает волна сладких мурашек. Я должна злиться! Он же… делал всякое с девушками! Но другая часть меня сейчас так счастлива, что он рядом.
И даже его выходка с трусиками показалась скорее милой, чем пошлой. Я просто испугалась собственной реакции, ведь увидела, как он глубоко вдыхает, и как зрачки Бероева расширяются.
Ему понравилось? Это же мое нижнее белье! Чистое! Я плохо постирала?
Или это то, о чем говорил мне папа…
— Привет, — глубокой ночью захожу в гараж, где мой отец возится со своим мотоциклом. На нем драные джинсы и грязная майка. Он обожает это место и порой уединяется здесь, если они с мамой поругаются.
— Поля, — улыбается, смахивает длинные волосы со щеки. — Ты чего не спишь?
— Я опять… ходила во сне, — хмыкаю. — Искала что-то или кого-то. Не помню.
Плюхаюсь на видавший виды коричневый кожаный диван. Подтягиваю колени к подбородку. Папа откладывает гаечный ключ, садится рядом. Сгребает меня в охапку.
— Ну! — пытаюсь отстраниться. — Ты весь в масле, пап!
— Какие мы нежные, — хрипло смеется.
Я молчу. Папа гладит меня по голове. Этот момент нежности очень важен для меня. Ведь я уже долгое время не хожу в школу.
— Пап… я ненормальная, да? — тихо всхлипываю.
— Почему? — удивленно спрашивает.
— Все… живут нормальной жизнью. А я сплю… — тихо произношу.
— Родная, — отец целует меня в висок, — ты не ненормальная. Просто особенная, Поля.
— Звучит как сумасшедшая, — мой голос предательски дрожит. — Мне страшно, пап! А если я однажды не проснусь?
От этой мысли меня прошибает животный ужас. Он сковывает тело, сжимает легкие в спазме. Не могу дышать!
— Этого не будет! — рычит отец. — Слышишь меня? Мы выясним, что с тобой! И решим это!
Но в его глазах я вижу иное. Он не знает, что со мной. Никто не знает. От этого мое одиночество становится еще сильнее. Оно затапливает, словно цунами.