Река Ангара – река Леметь: читать начало книги онлайн

Кто-то из старух залез в подпол, спасаясь от гари, кто-то молился на иконы, кто-то обливал себя холодной водою.

Тревожно мычали коровы, молчали собаки. Больше всего страшила беда тех старух, к кому приехали погостить внуки и правнуки.

Пожарные в этот раз поспели вовремя, пожар был потушен. Дымка стала развеиваться. Пелагея Никандровна обошла те избы, где её землячки прятались в погребах, и вскоре всё село высыпало на улицу, радовались, обнимали пожарных. Приехал главный среди пожарных, обвёл уставшим взглядом жителей села и сказал:

– Мы-то, конечно, сделали своё дело, но, милые бабушки, вас ведь дед на тракторе спас! Он успел опахать ваше село, тем и спас вас.

Пелагея Никандровна спросила:

– А Дёмша наш где?

Главный пожарный посуровев лицом, сказал:

– Главное дело, дед ваш, опахав село, отъехал от опашки, тем самым спас не только село, но и трактор.

Пелагея первая встрепенулась:

– Дёмша свой трактор Беларуськой зовёт, всю жизнь на нём робит. Правда, захворал он у нас, сердешный.

Пожарный помолчал немного, глядя на Пелагею, тихо сказал:

– Крепитесь сельчане. Прямо в кабине трактора геройски умер ваш дед.

Люба упала на колени, завыла по-бабьи. Пелагея Никандровна бросилась к ней, обняла:

– Люба! Милая! Храни тебя Христос! Другие старухи тоже кинулись к Любе.

Пока пожарный сообщал тяжёлую новость, Дмитрий Иванович сидел в своём тракторе, словно живой. Опершись спиной о сделанное им же удобное сиденье. И казалось со стороны, что окрикни его – и он скажет своё привычное:

– А я ить, старухи, не отмотыжился ишшо, спас вас…

Сибиряк-бурундук[2] и немец

– А он-то меня сразу бы срезал, младой фашистик-то. Да тут и калякать, то бишь баять, нечего. Вмиг бы захлестнул автоматной очередью и фамилию бы не спросил. По нашим же робятам фашистёнок энтот все патроны истратил, по нашей, так сказать, воистину многонациональной стране. А чё! Со всеми довелось повоевать: якуты, буряты, удмурты, узбеки, казахи, грузины, чеченцы, ежели всех вместе вспомянуть, то много национальностей немца било. И как я его не пристрелил? Не пойму сроду.

Всю оставшуюся, отпущенную Богом жизнь думал так сибиряк-фронтовик Степан Васильевич Фёдоров…

«Ох, девка, не убежишь. А куда ты денешься? На острове живём. Так наши предки определили. А если к лодке подбежишь, дак я тебя на Ангаре поймаю, хошь вплавь сам кинусь, хошь на шитике, обниму, расцелую. Ну, а чего же поделаешь, любовь, ёна Матрёна! – мысленно говоил Степан, ища Клавдию. – В телятнике нет, коровы напоены, сыты. К Ангаре бегал – нет. Не иначе как в деревне али в поле».

А думы в молодую голову идут, словно рыба на нерест, удержу нет. На большом острову деревня наша, вокруг Ангара. Всё работа, работа, а о любви неколи побаять. Вы, правители наши, хитрые, знамо дело. Вам план по сдаче мяса, молока, и всего, что шевелится, подавай. Последнюю курицу забей и отдай, а сам голодный сиди.

А когда любить-то? Вот беда, бедные мы. Не только от того, что свадьбу не на что справлять. Бедные, потому как бед с избытком на нашу землю сыплется.

Ну начальство начальством, хрен с ними, дадим стране план по сдаче зерна, рожь выручит. А с Клавдией надо сходиться и жить. Люди поймут. На что свадьбу гулять? Штаны все в заплатах. Как там про Федула-то: «Федул, Федул, что губы надул? – Кафтан порвал. – Велика ли дыра-то? – Один ворот остался».

Вот и я вроде того Федула. Вру. Всё одно соберутся земляки. Принесут, у кого что есть, самогону, браги спроворим на мёрзлой картохе, нагоним самогонишку едрёного. В одной деревне баяли, большой самогонный аппарат прям на ручье установили, и вся деревня им пользуется, охлаждение отменное. Ну чё сказать, молодцы.

Но всё одно с ума можно спятить. Зверь, рыба, хлеб, скотина – всё, всё сами, и одёжу сами. На полном своём обеспечении. Но государству вынь да положь. В городах без нашей кормёжки попередохли бы все. Не в обиде я. Вру. В обиде. От государства тоже должна деньга быть. Да, видно, не получается всем дать, но в городе почему-то лучше живут и уж точно меньше работают…

Клавдию Степан отыскал уж затемно, работа на деревне круглый год, без выходных, закрутился. Знал, что к ночи Клавдия дома будет, где ей, сердешной, быть. В четыре утра снова в телятник, надо и ей поспать хоть часа четыре… Ух, девонька у меня! Телятник высоко на берегу, а она кажинный день телятам ненасытным воду таскает на себе, а сколь вёдер? Со счёту собьёшься. Мошкара падлючая, спасу от неё нету, один дёготь выручает. А телята – они чё, пьют и пьют. Вот и темнеет в глазах от надсады у Клавы моей ненаглядной, а я тут ещё со своей любовью привязался, ирод окаянный, чё говорить.

И вот сидят два молодых человека на лавочке, налюбоваться друг на дружку не могут.

– Клава! Милая Клава! Бедные мы, конечно. Но страна-то, вишь, поднимается. Ежели мы с тобой будем ждать, коли подымется, состариться можно.

Степан улыбнулся, обнял покрепче невесту и поцеловал.

Свадьбу гуляли всей деревней, как и было принято в старину. На картошке, квашеной капусте, рыбе, грибах, браге и самогонке свадьбу спроворили, самогон не больше двадцати градусов был, на мёрзлой картохе, не на сахаре, сахар-то – роскошь. Да поросёнка одного забили в честь этого дела. Теперь председателю думай, как отчитаться за мясо, ничего, придумает, на то он и председатель.

[2] Бурундуками в Братске зовут тех, кто переехал в город из деревень, затопленных для строительства Братской ГЭС.