16 июня правые партии в кортесах устроили дебаты по состоянию общественного порядка в стране. Лидер СЭДА Хиль Роблес сыпал цифрами, по которым выходило, что с февраля в Испании было разрушено 170 церквей (а еще 251 попытка сделать это не удалась до конца), убито в уличных боях 269 и ранено 1287 человек, состоялось 133 всеобщих и 218 локальных забастовок. Эти данные, конечно, были преувеличенными, но правых точность особо и не интересовала. Им важно было представить Испанию неуправляемой страной, где жизнь и имущество добропорядочных граждан каждый день подвергались смертельной опасности. Кстати, американский посол Бауэрс прямо писал, что основная масса «сведений» о беспорядках была клеветой. Он проехал в начале лета по Испании сотни километров и полагал, что это было не опаснее, чем путешествовать по США. Хиль Роблес требовал от правительства освобождения арестованных членов правых партий и прекращения цензуры прессы (она сохранялась еще со времен премьерства Портелы). Но настоящий вызов правительству бросил Кальво Сотело, как всегда, не стеснявшийся в резких выражениях. Он прямо сказал, что любой испанский военный был бы идиотом, если бы не поднялся «против анархии». Эта неприкрытая угроза вызвала взрыв эмоций среди фракций Народного фронта. Кирога был вынужден предупредить Кальво Сотело, что его выступления граничат с подрывной деятельностью. Позднее мятежники утверждали, что коммунисты, в частности Долорес Ибаррури, прямо в кортесах угрожали Кальво Сотело расправой. На самом деле Ибаррури, одна из немногих женщин в испанской политике, лишь сказала, что не надо делать ответственным за то, что может произойти (имелся в виду мятеж) какого-то господина Кальво Сотело, а надо начинать арестовывать истинных зачинщиков мятежа. Действительно, Кальво Сотело знал о заговоре только в общей форме и использовался путчистами вроде красной тряпки для правительства, которое он бичевал с присущим ему красноречием.
Между тем, находясь на пороге бездны, республика еще продолжала проводить реформы. 28 июня парламенту был представлен автономный статут Страны Басков (важнейший документ, так как именно он перетянул консервативную Басконию на сторону республики в будущей войне), и в этот же день жители Галисии на референдуме одобрили свою автономию. Шла своим ходом внутренняя борьба в ИСРП. 30 июня кабальеристы пытались сорвать митинг Прието в Эсихе, и в тот же день анархисты мешали выступлению Хосе Диаса и Ларго Кабальеро в Сарагосе.
29 июня состоялись маневры испанской африканской армии в Марокко, которые были использованы для последних репетиций переворота. Члены фаланги в Марокко наладили контакт с руководителем организации НСДАП в испанской зоне Марокко Адольфом Лангенхаймом и попросили организовать через немецкие фирмы кредиты и авиатранспорт для путчистов. Но тогда испанская армейская верхушка считала это излишним. Генералы надеялись победить быстро и без иностранной помощи.
Договорившись с фалангой, Мола никак не мог уломать упорных карлистов. В начале июля обе стороны разругались, казалось, окончательно, что и стало еще одной причиной отмены намеченного на 9—10 июля путча. Продолжавший находиться в Португалии Санхурхо все же сумел заставить карлистов и Молу продолжить консультации. В письме Моле Санхурхо в жесткой форме требовал после победы отмены всего законодательства республики в социальной и религиозной сфере и возвращения Испании «к тому, чем она всегда была». Правительство, по мнению Санхурхо, должно будет состоять только из военных, а либеральная и парламентская система должны быть уничтожены бесповоротно. Мола был потрясен, прочитав письмо Санхурхо, так как считал генерала (как и себя)… республиканцем! И вдруг оказалось, что перед ним фанатик-карлист взглядов XIX века. «Подпись Санхурхо, но содержание [письма] не его», – воскликнул Мола и пока не стал доводить до карлистов содержание письма. Свара среди мятежников продолжалась, но она имела уже второстепенное значение. Даже карлисты понимали, что без армии любой мятеж будет подавлен за несколько часов.
Премьер Кирога продолжал упорно не замечать сгущающиеся над его головой тучи. Его не убедило сообщение мэра города Эстельи (баскского националиста), который детально рассказал о переговорах с Молой в монастыре Ираче 16 июня, в которых участвовал сам. Прието не переставал призывать со страниц своей газеты «Эль Либерал» всех левых быть начеку перед угрозой мятежа. А Кирога публично выразил доверие Моле и профинансировал из фондов правительства поездку офицеров кавалерии испанской армии на летние Олимпийские игры в Берлин (потом эти офицеры вернутся уже в воюющую Испанию и будут сражаться на стороне путчистов).
В начале июля в Испании началась пора отпусков. Матери отправляли своих детей на курорты (кто побогаче) или в профсоюзные здравницы (кто победнее). Они не знали, что расстаются на долгие годы, а может, и навсегда. Кабальеро отправился на конференцию II Интернационала в Лондон. Многие думали, что слухи о мятеже таковыми и останутся. Ведь предсказывали же путч военных 16 февраля как реакцию на победу левых. И что? Ничего ведь не случилось.
Как глупую шутку большинство граждан восприняло и захват 11 июля группой фалангистов одной из студий радио Валенсии, заявивших в прямом эфире, что через несколько дней начнется «синдикалистская революция». Правда, эта выходка вызвала большие демонстрации протеста и арест 15 фалангистов. Но к таким событиям испанцы уже привыкли.
А между тем уже на следующий день был запущен часовой механизм переворота, хотя даже его организаторы пока об этом не знали.
12 июля вечером четверо фалангистов убили выходившего из своего дома лейтенанта штурмовой гвардии Хосе Кастильо (он стоял на видном месте в черном списке Испанского военного союза, как человек левых убеждений, член РАВС и инструктор социалистической милиции). Близкий друг Кастильо – капитан гражданской гвардии Фернандо Кондес (социалист, приговоренный к 30 годам заключения за участие в событиях октября 1934 года) – поклялся отомстить и вместе со своими единомышленниками на служебной машине отправился искать какого-нибудь видного лидера правых, чтобы казнить его. Сначала хотели убить Гойкоэчеа, но не нашли его. Затем подумали о Хиль Роблесе, но тот отдыхал во Франции. Наконец офицеры подъехали к дому Кальво Сотело на улице Веласкеса. Надо сказать, что правительство Народного фронта предоставило всем видным политическим деятелям (в том числе и правым) вооруженную охрану. Случаю было угодно, что Кальво Сотело подозревал двух своих охранников в том, что они являются шпионами правительства, и по его требованию они были заменены как раз 12 июля.
Сначала охранявшие дом Кальво Сотело полицейские не хотели пропускать внутрь вооруженных людей. Но те предъявили служебные удостоверения и заявили, что приехали арестовать Кальво Сотело по приказу правительства. После этого им разрешили войти. У Кальво Сотело сразу возникли подозрения, но и его убедили документы гражданской гвардии. Лидер правых был человеком не робкого десятка и в душе был готов к мученической смерти за свою идею. В сопровождении двух друзей Кондеса он вышел на улицу, сел в машину, где его убили двумя выстрелами в затылок. На следующее утро труп политика со следами насилия был обнаружен на одном из мадридских кладбищ.
Правительство резко осудило убийство одного из лидеров оппозиции и арестовало 150 человек (среди них – 15 солдат из роты Кондеса). Последний не отрицал своей вины и хотел покончить жизнь самоубийством. Но Прието отговорил его: скоро все равно грянет мятеж и появится возможность геройски погибнуть на поле боя (так и произошло: Кондес погиб в первых боях с мятежниками в горах Сомосьерры).
Узнав о смерти Кальво Сотело, правые немедленно обвинили правительство в подготовке покушения. Напрасно Касарес Кирога демонстрировал свой приказ об освобождении Кальво Сотело из-под ареста, который он издал сразу же после того, как появились слухи о том, что лидера правых могут самочинно задержать.
На похоронах Кальво Сотело правые шли, подняв руки в фашистском приветствии, а Гойкоэчеа поклялся отомстить за его смерть. Правительство не знало толком, что делать. Были закрыты две правые газеты, призывавшие к беспорядкам, и одновременно несколько офисов НКТ. Президент кортесов Мартинес Баррио попытался заверить правых, что правительство обеспечит максимальную гласность в расследовании. Прието также выступил с осуждением насилия, хотя и напомнил, что от рук реакции в октябре 1934 года погибло без суда и следствия гораздо больше людей. То же самое говорил Хосе Диас, еще раз предупредивший, что «в Наварре, Бургосе, Галисии, части Мадрида и других местах готовится государственный переворот».
Смерть Кальво Сотело заставила карлистов примкнуть к военным путчистам, а последние, наконец, получили желанный предлог и освободились от мучивших их сомнений. Однако ложными являются утверждения последующей франкистской пропаганды, что именно убийство Кальво Сотело заставило армию подняться. Мы уже видели, что подготовка путча не прекращалась с февраля 1936 года. К тому же зафрахтованный в Великобритании самолет, который должен был перевезти Франко с Канарских островов в Марокко, покинул берега Англии еще 11 июля, то есть за день до убийства Кальво Сотело.
16 июля Мола посетил Бургос и встретился там с генералом Доминго Батетом. На прямой вопрос последнего Мола ответил, что не примет участия в восстании. А в это время в разные концы Испании уже летели шифрованные телеграммы «17-го в 17. Директор», назначавшие путч на 17 часов 17 июля 1936 года («Директор» – псевдоним организатора мятежа Молы). К французской и португальской границам потянулись колонны дорогих легковых машин: сливки общества покидали Испанию.
Глава 7
«Над всей испанией безоблачное небо». Мятеж. 17–21 Июля 1936 года
17 июля в 17.00 радиостанция города Сеута в Испанском Марокко передала: «Над всей Испанией безоблачное небо». Это был сигнал для начала мятежа так называемой африканской армии, т. е. частей испанских вооруженных сил, расквартированных в Марокко (45 186 человек, в т. ч. 2126 офицеров). Это были элитные войска, имевшие боевой опыт. Здесь в отличие от «армии полуострова» (собственно Испании) традиционно более тесными и демократичными были отношения между солдатами и офицерами, и многие из командиров пользовались заслуженным авторитетом. Помимо испанцев в африканской армии служили марокканцы (14 тысяч человек), отличавшиеся особой верностью начальникам и жестокостью в боях (они чем-то напоминали Дикую дивизию русской армии, ставшую оплотом Корниловского мятежа в 1917 году). Марокканцы уже участвовали в боевых действиях в Испании, где хорошо запомнились массовыми зверствами при подавлении восстания в Астурии в октябре 1934 года. Коренные жители Марокко были далеки от перипетий испанской политической жизни. Республика была для них пустым словом, так как она ничего не изменила в их повседневной жизни. Участие же в мятеже сулило добычу (хотя некоторым совсем уж невежественным марокканцам мятежники платили жалованье потерявшими всякую ценность немецкими ассигнациями времен гиперинфляции начала 1920-х годов!) и повышение в звании. В силу этих причин марокканские части на протяжении всего периода гражданской войны были лучшими ударными войсками мятежников и первоначально внушали своим противникам ужас. Марокканцы составляли личную гвардию ставшего позднее вождем мятежа Франко. После истощения людских ресурсов испанской части Марокко мятежники в нарушение норм международного права вербовали наемников во Французском Марокко (некоторые взятые в плен республиканцами марокканцы ни слова не понимали по-испански и твердили только «мерси»).
Коммунисты предлагали официально признать если не независимость, то широкую автономию Марокко, чтобы перетянуть марокканцев в республиканский лагерь. Благодаря их усилиям взятые в плен марокканцы через некоторое время смогли без риска для жизни передвигаться по улицам (сначала были нередкими случаи линчевания «мавров» в отместку за чинимые ими зверства). Но в целом социалисты и члены республиканских партий считали жителей Марокко «не дозревшими» до независимости и откладывали решение этого вопроса до конца войны. Это было на руку мятежникам, не скупившимся на самые широковещательные обещания (итальянцы, например, даже организовали массированную радиопропаганду в поддержку «защитника всех правоверных Бенито Муссолини»). На стороне путчистов стояли и влиятельные духовные мусульманские авторитеты Марокко.
Другой ударной силой африканской армии был Иностранный легион (11 тысяч человек), который был основан 31 августа 1920 года и официально именовался «Tercio de Extranjeros» (т. е. «треть иностранцев»). Такое странное название имеет свои корни в XVI веке: тогда «третями» назывались полки испанской армии во Фландрии, которые делились на три группы (копьеносцев, арбалетчиков и аркебузеров). Иностранный легион делился на батальоны, называемые «бандерами». Сразу же после создания легиона первую «бандеру» возглавил молодой майор Франсиско Франко. В легион вербовали наемников из других стран, бывших не в ладах с законом. Первый командующий легионом майор Мильян Астрай называл своих подчиненных «женихами смерти». В «терсио» царила жесткая дисциплина (иначе держать в повиновении служивших там «отморозков» было просто невозможно). Расстрелы полагались не только за дезертирство, но и за малейшие нарушения воинской дисциплины. За годы гражданской войны легион вырос с 8 до 18 «бандер». В боях на стороне мятежников погибло 10 000 легионеров, 35 000 было ранено, а 6000 бойцов легиона стали инвалидами.
Путч в Марокко начался уже 16 июля, когда восстал батальон марокканских войск. Но еще 17 июля командир гарнизона Мелильи генерал Ромералес говорил своему адъютанту, что «можно спать спокойно». Хотя еще до передачи сеутской «метеосводки» правительству в Мадриде стало известно, что механизм мятежа уже запущен. Премьер Кирога позвонил командующему испанскими войсками в Марокко генералу Гомесу Морато, находившемуся в портовом городе Лараче, и спросил, не происходят ли какие-то особенные события в Мелилье. Морато был удивлен странным вопросом, он ничего не знал. Кирога приказал генералу немедленно направиться в Мелилью и лично доложить о положении в столице протектората. Такой же приказ получил и Ромералес, который распорядился провести обыск в помещении Географической пограничной комиссии, где находилась штаб-квартира путчистов. Мятежникам пришлось начать действовать. Вызванный ими на подмогу взвод Иностранного легиона около 5 часов вечера арестовал военнослужащих, посланных Ромералесом. Легионеры и марокканцы из соседних населенных пунктов захватили Мелилью.
На улицах города появились воззвания мятежников, в которых от имени генерала Франко говорилось, что целью армии является исключительно наведение порядка в стране. Ромералес был арестован. Когда Гомес Морато приземлился на аэродроме, его постигла та же участь.
Полковник Ягуэ (до прилета Франко с Канарских островов он командовал мятежниками в Марокко) послал телеграммы Моле и Франко, где оповещал их об успешном начале путча. Ягуэ (1891–1952), которому выпала сомнительная честь сделать первые выстрелы самой кровавой войны в истории Испании, в очень молодом возрасте поступил в военную академию и по ее окончании попросился в Марокко, где был многократно ранен и отмечен наградами за храбрость. Еще в академии он познакомился с Франко и по его протекции был назначен командующим африканскими войсками, подавлявшими восстание в Астурии. Ягуэ был одним из немногих высших офицеров испанской армии – членов фаланги (причем Ягуэ вступил в нее практически с момента основания и был личным другом Хосе Антонио Примо де Риверы). Ягуэ был лично предан Франко и был готов выполнить любой его приказ.
Рабочие Мелильи пытались захватить оружие и организовать всеобщую забастовку, но мятежники быстро подавили сопротивление безоружных сторонников Народного фронта, которые отстреливались из немногих револьверов, находившихся в их распоряжении.
В 5 часов вечера 17 июля в кабинет Ромералеса опять позвонил Кирога. Подошедший к телефону командир путчистов в Мелилье подполковник Соланс хладнокровно солгал премьеру, что в городе все спокойно. Именно в это время марокканцы добивали последних защитников Народного дома (штаб-квартиры социалистов) в Мелилье. К 9 часам вечера Мелилья была в руках восставших.
В Тетуане путчисты под началом полковника Сайенса де Буруаги к вечеру овладели городом. В это время исполняющий обязанности верховного комиссара Испании в Марокко Альварес Буилья пытался связаться по телефону с Кирогой, который ранее приказал ему сопротивляться мятежникам любой ценой. Но в 2 часа ночи 18 июля здание Верховного комиссариата уже находилось под контролем противников республики. В 11 вечера 17 июля Ягуэ вывел войска на улицы Сеуты и захватил город уже к полуночи.
Первая осечка мятежников произошла, когда аэродром близ Тетуана – Сания-Рамель – под командованием майора Лапуэнте (двоюродный брат Франко) отказался примкнуть к путчу и подтвердил верность республике. С рассветом в субботу 18 июля аэродром был взят марокканцами, а Лапуэнте расстрелян (Франко был в курсе, но отказался помиловать родственника). Путчистам сопротивлялась и база гидросамолетов в Аталойоне под командованием капитана Ларета. Только прибытие подкреплений решило исход боя в пользу мятежников. Ларет, двое младших лейтенантов и 95 солдат были захвачены в плен и многие из них были убиты на месте.
Серьезные бои разгорелись в городе Лараче, где группы рабочих и офицеров стойко оборонялись в здании почты и телеграфа на протяжении нескольких часов.
18 июля под властью республики в Испанском Марокко находился только аэродром Сания-Рамель. Прежде чем сдаться превосходящим силам мятежников, его защитники уничтожили запасы горючего и вывели из строя 7 самолетов.
В Испанском Марокко было объявлено военное положение, и начались повальные аресты и пытки активистов партий Народного фронта. Тюрем не хватало, и пришлось организовать концентрационный лагерь близ Тетуана. Тем не менее рабочие организации объявили всеобщую забастовку в крупных городах протектората. Путчистам пришлось использовать воинские части для обслуживания электростанций, транспорта и банков.
Ромералес и Буилья были хладнокровно расстреляны. Тем самым путчисты как бы говорили, что готовы идти до конца.