— И не обгоришь, — вставила Машка.
Димка нахмурился. В самом деле, в прошлом году он обгорел так, что маме пришлось два дня обмазывать его сметаной, — но ведь красиво же получилось, черт побери! По крайней мере, когда «линька закончилась», как зловредная Машка называла облезание кожи. А в этом мире, выходит, солнце совсем другое, не такое злое, что ли. Но всё равно — обидно, словно у него отняли что-то вроде бы незаметное, но притом — очень нужное…
Мальчишка недовольно помотал головой. Ещё не хватало расстраиваться от такой мелочи! Солнечный ожог ему не грозит — вот и хорошо. Если на такой жаре пришлось бы ещё и от солнца кутаться, — то вышло бы совсем хреново. Всё же, странный здесь мир…
Подтверждение этому он получил буквально через минуту. Им открылась аккуратная, идеально круглая полянка, посреди которой торчал единственный громадный цветок — могучий, толще человека, коленчатый стебель высотой метра в четыре венчался единственным, метра в полтора, цветком неприятного ярко-розового оттенка, похожим на какую-то громадную муху — такая, по крайней мере, у Димки возникла ассоциация. Ирка с восторженным писком бросилась вперед, — но Льяти ловко схватил её за руку.
— Нельзя. Нельзя подходить, — неожиданно строго сказал он.
— Почему это? — возмутилась Ирка. — Табу такое, что ли?
— Нет, — терпеливо объяснил Льяти. — Это скорпионов чертополох.
— И что?
— У него вместо нектара кислота. Подойдешь к нему близко, — он в тебя плюнет.
— Ну, плюнет, и что потом?
— А ничего. Лежишь и удобряешь.
— Врешь! — выдохнула Ирка. — Так не бывает. Цветы не плюются.
— Нет, не вру! — Льяти бодро вышел на полянку и остановился метрах в трех от цветка. В следующий миг тот вдруг… ожил. Могучий стебель шевельнулся, цветок, только что уныло свисавший вниз, вдруг приподнялся, нацелившись на мальчишку. Послышался странный звук, вроде вздоха — и цветок вдруг словно раздулся.
В этот миг Льяти резво отпрыгнул назад, — а ещё через миг точно на то место, где он стоял, ударила мощная струя мутной, желто-зеленой жидкости. Льяти взвыл и покатился по траве, — его достало разлетевшимися брызгами. Ирка, завизжав ещё громче, бросилась к нему, но мальчишка не обращал на неё внимания, яростно оттирая ноги пучками тут же надранной травы.
— Ты с ума сошел! — завопила Ирка. — А если бы ты погиб?!
— Да не, я ловкий, — Льяти бросил пучок травы и посмотрел на свои ноги. Они все были в красных пятнах, словно их ошпарили кипятком. Лицо его скривилось от боли, но голос звучал вполне спокойно. — Это сейчас я споткнулся. Квинсы, вон, вообще к самому стволу подбегают — и ничего им, гадам таким…
— А им-то зачем? — удивилась Ирка.
— А стрелы мазать. У него сок очень зловредный — насмерть не отравит, а ни рукой, ни ногой пошевелить не сможешь. Лежишь, как бревно, а эти уроды над тобой смеются…
— А зачем это им? — спросил подошедший Сергей.
— Как зачем? — удивился Льяти. — А как они тогда прохожих грабить будут? Квинсы же все трусы. Они в драку никогда не лезут. Стрелами из кустов — это да, а в честный бой — никогда, понимают же, что им там ничего не светит.
— А что ж вы им ума-то не вложите? — удивился Максим. — Грабить ведь нехорошо.
— Да мы пробовали, да только фиг найдешь их, — вздохнул Льяти. — Квинсы — они вообще дикие. У них даже домов нет — они по дуплам прячутся. И красятся так, что фиг их заметишь.
— Как это — красятся? — спросил Борька. — Как девчонки?
— Ну, они краски всякие делают — из камней, из растений всяких. А потом кожу себе мажут — в зеленый в основном цвет, с разными пятнами. Вот потому и не заметно их.
— А, это как у нас маскхалаты, — догадался Сергей. — Только у нас солдаты одежду красят… то есть, не они, а сразу на фабрике красят. А Квинсы — себя, прямо кожу.
— И не чешется у них? — с интересом спросила Ирка.
— Чешется, надеюсь, — ответил Льяти. — Я-то не пробовал. Я же не дикарь какой.
Димка хихикнул. От парня в одном куске звериной шкуры такое заявление звучало несколько забавно…
Он перевел взгляд туда, куда ударила струя, — и невольно поёжился. В аккуратной зеленой травке зияла похожая на кляксу черная дымящаяся проплешина.
— Ни фига себе цветочек, — Борька почесал в затылке. — Сразу и могилка тебе, и надгробие.