Седой старшой стоял посередине растерзанной кадуком поляны и посыпал землю мелко нарезанным корнем одолень-травы. Он заметил Барматея и усмехнулся.
– Мал да удал, а, Барматошка? Прогнали мы кадука и дорогу ему замкнули. Твоими хлопотами. Как подруга?
Барматошка спохватился, слез с кикиморы и осторожно заглянул ей в лицо.
Кика спала. В лесу было сыро и холодно, так что она спала. И во сне нежно обнимала потрепанный, но все еще относительно целый хозяйкин веник.
Поговорить по душам им довелось через неделю, не раньше. Сначала границы замыкали да чистили лес от кадучьего колдовства. Потом надо было кротов будить. Полно было хлопот. А Кика все это время отсыпалась в сарае.
Но вот пригрело солнышко. Небо стало высокое и голубое. Барматошка выбрался на крыльцо – просушить под весенними лучами промокшую после хождения по лужам полосатую рубаху. Кикимора показалась из сарая, подслеповато прищурилась и, заметив доброхожего, подошла к крыльцу.
– Как дела, Барматей?
Он довольно улыбнулся:
– Прекрасно, Кика.
Она села рядом. Доброхожий заметил в ее руках небольшой мешочек.
– Это что у тебя?
– Гостинцы.
– Кому?
– Лесавкам. Пойдешь со мной?
– Конечно!
Кикимора кивнула, поднялась и потопала в сторону леса. Доброхожий подоткнул рубаху и поспешил следом.
Он уже носил лесавкам гостинцы. Пару прошлогодних конфет, три пластмассовых кристалла, которые отбрасывали чудесные блики, когда на них попадал солнечный луч, кусочек разноцветного карандаша, все оставшиеся сухари и мешочек соли. Лесавкам особенно понравилась соль.
Но и с кикиморой он сходить был рад.
В конце концов, где бы они все были, если бы маленькие юркие существа до поры до времени не спрятали попавших в беду доброхожих в своих норах. Кадук был бы сыт, поселок был бы в неотвратимой беде. Хорошо, что лесавки добрые, хорошо, что смелые. Никакой соли для них не жалко.
Кикимора и доброхожий пришли на полянку и сели на мох. Кика открыла мешочек и высыпала на пенек горсть крошечных, сделанных из тончайших веточек веников. Барматошка недоуменно уставился на них.
– Веники? Но лесавки любят соль.
Кикимора ничего не сказала. Ждала.
Через несколько минут мох на краю полянки аккуратно приподнялся. Из-подо мха показался длинный острый нос. Потихоньку, осторожно первая лесавка выбралась на поверхность из норы. Аккуратно подошла к пенечку и взяла крошечный веник. Обнюхала. Хитро глянула на кикимору. Обняла веник и встала на одну лапу, как выпь. Довольно хихикнула. Кика хихикнула в ответ. А потом обе рассмеялись. Из нор показались другие лесавки, каждая подходила и брала маленький веник, прижимала его к сердцу и смеялась.
– Я и не знал, что они любят веники.
– Глупый ты, – весело улыбаясь, ответила кикимора. – Лесавки любят не веники и не соль. Они любят, когда с ними делятся тем, что делает тебя счастливым.
Солнце блестело за высокими деревьями. Казалось, весь лес был окутан зеленым маревом распускающихся почек. Доброхожий лег на спину и закинул лапы за голову. Звонко смеялись лесавки, хихикала кикимора, в ветвях пели птицы.
«Как же хорошо», – подумал Барматошка и улыбнулся.
Саша Бакушкина. Словарь туманов и забытых окончаний
Март в Глубоком – какой там весенний запах? Разве что веет рыхлым льдом да вишневым вареньем, которое тетя Стефа сует решительно во все. Яна сидела у окна, выходящего на Светлое озеро, и смотрела, как туман лижет стекла. Этот туман был особенным – не просто влажный воздух, а словно бы живая субстанция, которая облизывала углы домов, задерживалась на карнизах. И еще казалось, прислушивалась к разговорам.