Оттуда регулярно доносилось радостное, красноречивое бульканье переливающихся жидкостей, довольное причмокивание и залихватские, хотя и немного заплетающиеся тосты за здоровье новой хозяйки, от которых у меня начинал дёргаться левый глаз, но сил ругаться на этого лохматого пьяницу уже просто не оставалось.
Постепенно за слюдяными окнами сгущались густые, чернильные сумерки, Тьмутараканьский лес погружался в привычный мрачный туман, и я, захлопнув бесполезный фолиант с таким грохотом, что с потолка сыпалась труха, решила, что утро вечера мудренее и мне просто жизненно необходимо лечь спать. Как-никак, ночь на дворе, и даже дипломированным ведьмам требуется хотя бы несколько часов полноценного отдыха, чтобы восстановить магические резервы и не сойти с ума от происходящего абсурда.
Выглянув в окно перед тем, как задёрнуть плотные занавески, я увидела совершенно эпичную картину того, как наша осаждающая армия готовится ко сну, стараясь даже в горизонтальном положении не терять своего напускного героического ореола.
Здоровенные мужики, бряцая железом и толкаясь локтями, укладывались прямо на землю вокруг избушки, подкладывая под головы свои сверкающие щиты и стараясь принять максимально живописные позы, чтобы, если я вдруг решу выглянуть наружу, поразить меня своей мужественной статью даже во сне.
Они долго ворочались, тяжело вздыхали, театрально шептали в ночное небо какие-то нелепые клятвы верности, обращённые в сторону моей двери, и только после этого лагерь постепенно начал затихать, погружаясь в объятия Морфея.
Я с облегчением выдохнула, переоделась и забралась под стёганое лоскутное одеяло и только-только начала проваливаться в долгожданную, сладкую дрёму, как окружающая реальность взорвалась звуками локального апокалипсиса.
Сначала это походило на отдалённое ворчание надвигающейся грозы, но уже через пару минут вокруг избушки раздался такой раскатистый, многоголосый и вибрирующий богатырский храп, что доски пола под моей кроватью начали ощутимо подпрыгивать.
Эти тридцать три могучих глотки, не обременённые никакими правилами приличия, выдали симфонию такой чудовищной мощности, что в шкафчике жалобно зазвенела посуда, а сама избушка на курьих ножках в ужасе прижала ставни к окнам, пытаясь отгородиться от этого звукового террора.
Один храпел с залихватским, пронзительным свистом, другой утробно булькал, словно тонет в болоте, третий выдавал рулады, похожие на звук работающей пилорамы, и всё это сливалось в единый, невыносимый гул, от которого у меня начинала вибрировать черепная коробка.
Я натурально закипала от ярости, накрыла голову двумя подушками, сверху намотав тёплое пуховое одеяло, пыталась читать про себя успокаивающие мантры и заклинания на тишину, но против этой акустической атаки здоровых мужских организмов любая магия была бессильной.
Промаявшись в этом филиале звукового ада добрую половину ночи, я, совершенно обессиленная и доведённая до грани нервного истощения, всё же провалилась в тяжёлое, беспокойное забытье, надеясь урвать хотя бы пару часов тишины перед рассветом.
Но не тут-то было, потому что у одного из этих пылких, одурманенных любовью идиотов именно в этот глухой ночной час случился внезапный приступ непреодолимой, сжигающей изнутри романтики, требующей немедленных активных действий.
Сквозь сон я услышала подозрительное, настойчивое шуршание у своего окна, сопровождаемое тяжёлым пыхтением и скрипом деревянной рамы, в которую кто-то явно пытался протиснуть свои необъятные, закованные в кольчугу габариты. Я резко распахнула глаза, скинула одеяло и увидела, как в открытую створку уже наполовину залез тот самый здоровяк Путята, который застрял пузом в узком проёме и теперь отчаянно дрыгал ногами снаружи, пытаясь продвинуться внутрь моей светёлки.
В своих огромных, похожих на совковые лопаты руках этот ночной Ромео сжимал грандиозный, невероятно колючий букет из свежесорванного, забористого репейника, который он, видимо, посчитал венцом флористического искусства Тьмутаракани.
– О, краса моя, звезда моих бессонных ночей! – сиплым, срывающимся от натуги шёпотом вещал этот застрявший диверсант, протягивал свои колючки в мою сторону и пуская слюни от избытка чувств. – Прими сей скромный дар, собранный при свете луны, и позволь мне припасть к твоим прелестным ручкам!
И вот в этот самый момент тонкая, натянутая до предела нить моего ведьминского терпения лопнула с таким оглушительным звоном, что его, наверное, услышали даже демоны в самых нижних слоях преисподней.
Я вскочила с кровати, взлохмаченная, злая как тысяча разъярённых чертей, чувствую, как кончики моих пальцев обожгла чистая, концентрированная магия гнева, не требующая никаких древних гримуаров или сложных ритуалов.
Совершенно не контролируя себя, я вскинула руки, с моих губ сорвалось короткое, хлёсткое проклятье, состоящее из весьма специфических фольклорных выражений, и зелёная вспышка молнией ударила прямо в лоб этого любителя ночных проникновений.
Путята удивлённо моргнул, его рот уже был готов выдать очередную порцию любовного бреда, но вместо привычного баса из его глотки вырвалось громкое, заливистое и абсолютно качественное поросячье: “Хрю!”.
Прямо на моих изумлённых глазах его крупный, мясистый нос начинает стремительно вытягиваться, розоветь, покрываться жёсткой щетиной и на глазах уплотняться, превращаясь в самый настоящий, классический свиной пятачок с двумя выразительными дырочками.
– Хрю-хрю-хрю! О, богиня, как ты прекрасна во гневе! Хрясь-хрю! – восторженно завизжал этот новоиспечённый хряк, совершенно не замечая своей чудовищной трансформации и продолжая тянуть ко мне свои репейники. Видимо, сила приворота напрочь перекрывает все инстинкты самосохранения и здравый смысл.
Я схватила со стола первую попавшуюся деревянную скалку, от души врезала ею по застрявшим в окне рукам, заставляя этого хрюкающего мутанта с грохотом и лязгом вывалиться обратно на улицу, и с силой захлопнула ставни.
– Свихнуться можно, – только и смогла выдавить из себя, снова возвращаясь на кровать и пытаясь уснуть.
С трудом, но мне это всё же удалось.
Наутро, когда скудное Тьмутараканьское солнце всё же пробилось сквозь тучи, я с некоторой долей опасения ожидала, что вид изуродованного товарища отрезвит остальную дружину и заставит их убраться подобру-поздорову, но я наивно недооценила масштаб поразившего их безумия.
Стоило мне выйти на крыльцо с чашкой горячего травяного отвара, как из толпы женихов, расталкивая конкурентов локтями, вырвался другой пылкий претендент, решивший, что путь к сердцу ведьмы лежит исключительно через высокое искусство поэзии.
Он упал на одно колено прямо в пыль, воздевая руки к небу, и начал декламировать такие невыносимо дурацкие, пошлые и корявые стишки с рифмами уровня “любовь-кровь” и “моя-твоя”, что у меня натурально чуть уши в трубочку не свернулись.
– Твои глаза как два болота, в которых тонет бегемот! К тебе бежать мне так охота, чтоб целовать твой сладкий рот! – орал этот горе-поэт на всю поляну, счастливо улыбаясь и ожидая, что я прямо сейчас брошусь ему на шею в слезах умиления.
Моя рука с чашкой замерла в воздухе, я брезгливо поморщила нос и щёлкнула пальцами свободной руки, посылая в него короткий импульс бытовой магии В ту же секунду с его головой происходит нечто невообразимое.
Из обоих ушей этого рифмоплёта с громким хлопком, напоминающим выстрел из детского пугача, выстрелили густые пучки рыжих куриных перьев, которые начали смешно топорщиться во все стороны, превращая его голову в подобие взъерошенной наседки.