— Никак нет, товарищ политрук, — улыбнулся я. — Просто война в поле дает мне иллюзию контроля над собственной жизнью там, где может прилететь в любой момент.
Глаза комбата округлились, карандаш со стуком упал на стол.
— И я — Чапаевец, возле моря воевал. Почти морпех. Это — важная часть моей идентичности, и это позволяет мне прыгать в узкий проход на МГ-42.
Боровой играл морщинами на лбу, удивление комбата росло.
— Штабная работа важная и нужная, и я уважаю тех, кто ей занимается, но лучше всего на свете я умею другое, Андрей Евгеньевич, — подытожил я.
Одинцов долго молчал, глядя на меня, а потом усмехнулся в усы:
— Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.
— Есть! — козырнул я и покинул штаб строевым шагом.
Каждому свое.
Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти — голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.
Вечером собрал группу — ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.
— Культурная программа вечера, — объявил я над картой. — Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…
— Всегда наточен, командир.
— … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.
— Дык завсегда, — шаркнул ножкой форточник. — А что за фатера?
— Фатера богатая. С сейфом.
У Лунаря загорелись глаза — как у Кольки при виде пианино.
Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него — никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы вжались в мерзлую пашню, пережидая ее мертвенный свет. Пронесло.
К хутору подобрались за полночь. Штаб — крепкая хата в центре: часовые, во дворе штабная машина, окна занавешены. Все как доктор прописал. Мы залегли в бурьяне и долго смотрели: считали часовых, засекали маршруты и смены. Поспешим сейчас — потом придется пробиваться с боем и сомнительными шансами. Посмотрели, посчитали, запомнили, придумали простой, но рабочий план и взялись за дело.
Гацоев с Гурьевым сняли двух часовых во дворе. Тихо — даже знавший чего ждать я ничего не услышал. Дальше я радушно указал вору на дом, и Лунарь с шутливым поклоном влез в окно. В доме спали немцы — за время лежания мы насчитали человек восемь, которые вошли и не вышли — поэтому малейшая ошибка Лунаря грозила провалом. Мы сидели, растворившись в тенях, глазели по сторонам и старались не нервничать.
Через пару минут изнутри тихо звякнула отодвинутая щеколда.
— Заходите, гости дорогие, — шепотом пригласил нас лыбящийся Лунарь.
Мы вошли. Нос защекотали знакомые, неприятные нотки.
— Перебил? — спросил я.
— Умаялись, пусть отдыхают, — скромно потупился он.
Гурьев одобрительно хмыкнул, и Лунарь с хозяйским видом повел нас вглубь дома.
— Ах, какой сейф, командир! — вздыхал он по пути. — Такой взрывай, сверли, пили — быстро не сдастся. Такой лучше всего с собой увозить для интимного общения.
Сейв и впрямь внушал — немецкий, здоровый, неубиваемый даже на вид. Лунарь присел на корточки, попросил тишины, прижал ухо и пальцы к дверце, тронул колесико.
Я стоял у окна и смотрел, как он колдует. Колесико шло по толике миллиметра. За стеной, в двух шагах, спали мертвые немцы, снаружи, вдалеке, спали и патрулировали немцы живые. До проверки постов время еще есть, но какой-нибудь беспокойный фриц в любой момент может захотеть проверить.
Замок щелкнул. Лунарь выгреб из нутра пачки бумаг, карты, книжки в коленкоровых обложках и ссыпал добычу в мешок с той же безмятежной ухмылкой, с какой возвращал кисет в первый день.