Граница: читать начало книги онлайн

Виктор вскинул брови. В это невозможно поверить. В расиста? Да, именно так. Оливер отказался принимать беженцев, а иностранцам из третьих стран стал чинить препятствия при приеме. Он без очереди пропустит бездомного, дурно пахнущего немца, но не африканца и не турка. Так скоро все приличные клиенты от него сбегут. Кельн не Дрезден, тут такие номера не пройдут. Он оказался форменным идиотом, этот доктор Дитрих! Но то – пол беды. А полная беда – это его речи. Уши вянут. Шайсе ауслендер[9] – самое вежливое, что можно от него услышать.

Видя, что собеседник не верит, фрау Шпеер предложила объяснение метаморфозы, которая превратила ее шефа из гражданина с высокой социальной ответственностью в монстра, место которому в рядах нерукопожатной „Альтернативы для Германии» или даже ужасной Пегиды[10]. Она поинтересовалась, хорошо ли запомнил Виктор тот день, когда в кабинете принимали беженцев. Вот когда это случилось! Услышав в ответ, что он сохранил в памяти обстоятельства того необычного приема уже потому, что это оказался последний день, когда он виделся с приятелем, женщина с жадностью рассказчицы воскликнула:

– Значит, немолодого посетителя, который не хотел ждать в очереди, тоже запомнили? Гут.

– Конечно. Черный человек.

– Так вот, этот чертов Черный человек подал на Дитриха в суд.

– За что?

– За издевательство над личностью. Но суд – ерунда. Суд бы его не надломил. А вот что надломило и повергло в полное разочарование – так это предательство женщин.

И фрау Шпеер многозначительно замолчала.

– Каких женщин? – удивился Виктор.

Рассказчица подняла указательный палец. Она ждала такого вопроса. Не один Виктор, но и другие мужчины в кафе устремили взгляды на него.

– А на что он рассчитывал? Он решил, что мир ответит ему благодарностью за одно гуманное дело? – требовательно обратилась к собеседнику фрау Шпеер, как будто это ему предстояло держать ответ. Виктор в растерянности пожал плечами. Тогда она продолжила рассказ о том, что произошло с Дитрихами. Оказывается, Оливеру пришло в голову облагодетельствовать семью, которую оттеснил Черный человек. Со слов фрау Шпеер выходило, что Дитрих, прямо там, в приемной, принялся наводить мосты с женщинами этого семейства, мамой и тетей, и очень скоро пышноволосые курдские девочки и бойкий мальчишка стали появляться в доме Дитрихов. Марк и Давид играли с ними, вместе ездили в немецкий Диснейленд в городке Брюль, и даже пару раз ночевали в детской спальне. В общежитие из дома двинулись караваны игрушек и других, полезных вещей. А взрослые Дитрихи взялись помогать женщинам одолевать бюрократию, а заодно, потихонечку, по капельке, заливать им в уши мысль о том, что здесь свободный мир, а в нем им, угнетенным женщинам Востока, предоставлены огромные возможности для равноправия, эмансипации и вообще состоятельной гражданской жизни. И все шло хорошо, шеф в глазах фрау Шпеер набирал очки, он вырос чуть ли не в великана, и тут над его головой грянул гром. Вот тогда он проявил себя не как великан, а как пигмей. Как лилипутский лилипут. (Она обозначила ладонью уровень над полом, под рост небольшой собачки). Подножку Оливеру подставил Черный пациент. Как уж было сказано, этот опасный человек оказался на удивление интегрирован в немецкую жизнь. Интегрирован не в хорошем, а как раз в том «двусмысленном смысле», что не стал поджигать, взрывать кабинет Оливера, а обратился в суд, и так умело, что заявление приняли, и, дело покатилось в сторону процесса.

Доктор Дитрих поначалу держался молодцом, ходил с высоко поднятой головой на длинной шее, отвечал на обстоятельства с достоинством и с юмором, тем более что семью Дитрихов поддержали гражданские активисты. И даже бургомистрша якобы помянула его добрым словом во время благотворительного обеда. В зачет Дитриху занесли организацию омовений для беженцев, велосипедный заезд с сирийскими детьми вокруг Кельна и несколько других замечательных дел, им никогда не совершенных. Общественное мнение встало на его строну. О Дитрихе написали в местных газетах, от «Экспресса» до «Кельнер Рундшау», а коротенький сюжет о его «зубной» инициативе даже передала радиостанция WDR. Но тут пришло известие, которое подрубило его, как тонкоствольную елочку удар тяжелого топора. Проявилась, выявилась его истинная сущность, трухлявость его сердцевины. Да, курдская семья дала показания, в которых оболгала его с ног до головы. Те самые женщины, которым оказала свое расположение чета Дитрихов, не просто подтвердили, что доктор оставил в кабинете сидеть с открытым ртом почтенного немолодого имама. Они преподали это так, будто Оливер – высокомерный и изощренный расист, который помогает другим для того, чтобы показать свое превосходство, и ищет только повода, чтобы доставить унижение иноземцам-мусульманам. Молодая мама и ее тетя, которые только что пользовались гостеприимством Дитрихов, усугубили ложь свидетельством, будто сам Оливер позже не раз кичился своим ловким ходом, как, мол, он уел наглеца. И это после того, как в репортаже WDR одна из них бойко рассказала об иракских ужасах, от которых семья сбежала в цивилизованный мир, и о том, чем ее встретила добрая Германия – доктором Дитрихом! Судья, однако, не приняла это во внимание…

«Я уверена, он ничего такого не говорил, даже если он так думал», – поделилась своим предположением фрау Шпеер. Виктор согласно закивал. Конечно, это не его стиль. В каждого Дитриха с детства заселяется миссионер. И миссионер, живущий в нашем Дитрихе, не допустит разменов на одноклеточное тщеславие. Оливер – не лилипут… Но женщине мысль эта оказалась не ясна, и она, легко перешагнув через нее, довела свой рассказ до конца. Узнав о предательстве, о таком ударе в спину, Дитрих изменился. Его «переклинило». Лицо его заострилось, а глаза сузились, как будто кто-то из его предков родом из Сибири – она так и сказала уверенно – aus Sibirien. (Это примечание напомнило Виктору слова знаменитого канцлера Аденауэра, который, будучи в Кельне, на левой стороне Рейна, указал рукой на правую сторону и с самоуверенностью, достойной кайзеров, постановил, что там, куда указует палец, уже начинается Сибирь. Кстати, у самого Аденауэра в курносом лице, в глазах, с прищуром глядящих в «Сибирь», в сколотых скулах, проглядывало скифское, азиатское. С чего бы это?)

Суд Дитрих проиграл, хотя судья ограничилась нравоучением и небольшим денежным штрафом. Но нравоучение возымело на него обратное действие. Именно после этого в клинике Дитриха был вынесен негласный запрет на прием беженцев и всяких прочих «шведов», там стали все чаще появляться бомжи, немецкую принадлежность которых поначалу трудно было угадать, но Дитриху это удавалось, он выискивал их чуть ли не в ночлежках Кельна. Женщина съязвила, что у доктора развился особый нюх на немцев, и поморщилась.

– Ты можешь вообразить, какую радость испытали наши постоянные пациенты от такого пополнения?

– Неужели меньшую, чем при появлении курдов и иракцев? – пошутил, было, Виктор, так и не осознавший на тот момент всю глубину пропасти, которая разверзлась между фрау Шпеер и ее начальником. Но незадачливый собеседник сразу осекся, взглянув в глаза своей визави. Через пропасть не перекинуть моста ни шуткой, ни соображением разума или сердца. В серых глазах не отразилась его улыбка, нет. В них – непонимание и даже упрек – как можно сравнить местных алкоголиков и бездельников с несчастными, не по своей воле покинувшими дома? Как тут можно шутить? Женщина впервые заподозрила в незадачливом иностранце ингредиент чуждый, и даже ядовитый. Заново, испытующе она ощупала лицо Виктора взглядом, как слепая ощупает пальцами незнакомый предмет, неожиданно возникший прямо перед ней. Виктор испугался, изобразил понимание и раскаяние. Тогда фрау Шпеер продолжила. Она дала ему еще один шанс. Итак, доктор Дитрих не справился с поворотом жизни и сошел с верной дороги на кривую тропу, но его жена, к ее чести… Да, да, к ее чести, Петра потребовала от мужа простить беженок и не винить их строго за предательство, а продолжить с ними общение. Однажды спор между Дитрихами разгорелся прямо в клинике, и его невольным свидетелем стала фрау Шпеер. Так вот, Петра настаивала на том, что надо выяснить, в чем именно несчастные женщины зависимы от хромого. Надо выяснить и постепенно освободить их от этой зависимости. «Надо их освободить. Надо разобраться, использовать разум, а, если понадобится, и силу закона. А не распускаться и не опускаться»… А он, то есть Дитрих, в ответ сумничал про какого-то ученого парня, который утверждал, что из кривого дерева прямой мачты для судна не выйдет. «Так что давай не станем ссылаться на разум. С разумом у нас тут все окей», – так парировал Дитрих, имея в виду себя и того ученого парня с короткой немецкой фамилией и даже постучал себе по макушке. Жест окончательно погубил Оливера в глазах его ассистентки. «За один этот жест я стала презирать его. И звук такой, как ложкой по яйцу», – рассказчица удивила и тоже насторожила Виктора точной привязанностью чувства к событию. «Подумать только, а скольких, скольких возможных подруг вот так, каким-то невольным касанием лысины, отвратил от себя ты? И даже не догадывался о причине», – подумалось ему? И он испытал сочувствие к Дитриху. Однако испугался выразить его рассказчице, которая продолжила историю и как раз посочувствовала Петре. Споры такого рода между Петрой и Оливером стали повторяться чаще и чаще, и фрау Шпеер может из первых рук засвидетельствовать, как из благочестивых супругов оба превратились в двух скорпионов, побольнее жалящих друг друга. В общем, фрау Дитрих ушла от Оливера, убедившись, что мужа не переубедить, что он упорствует в заблуждении. «Петра – достойная оказалась женщина, я ей желаю мужа с прямым стволом», – тоном, не допускающим сомнений, рассудила рассказчица. Петра ушла твердо, по-немецки. Раз решив, не испытывая сомнений. Заботы о детях они как-то по суду поделили, а вскоре и сама фрау Шпеер оставила хиреющую клинику, как оставляют «нехорошую, с дурным душком», квартирку. И о Дитрихе она больше слышать не хочет. Сейчас рассказала, и больше не хочет!

– А почему мне? – уточнил Виктор. Именно этого вопроса ждала собеседница. Именно ради него она здесь.

– А потому, что тебя доктор Дитрих винит во всех грехах. Не знаю, почему, но, когда я ему при прощании в лицо высказала все, что думаю, он в сердцах так и выдал, что ты – причина его неприятностей и неприятностей всей Германии.

– Меня винит? – вот тут русский был потрясен по-настоящему. Он выдернул ладонь из-под подбородка и всплеснул ею в воздухе. Мужчины в кафе уставились на него, отставив четки и чашечки с кофе.

– Вот, видишь, я же говорила, что будет сюрприз! А то сидишь так, как будто все про Дитриха заранее знал.

И собеседница озарила кафе белозубой улыбкой.

– Он пояснил?

– Пояснил. Ты – главный враг Германии, потому что в тебе – самый опасный фермент. Что-то типа того, что ты мирный, ты тихий, но вокруг себя распространяешь сомнение в возможности правильного мира. Хотя я всю эту чушь не дослушала. Я-то знаю, за что он на Вас ополчился.

– ?

– Это Петра его тобой попрекнула. Вроде как в результате ты оказался прав, и что он тебе что-то проиграл, что-то уступил.

Виктору вспомнилось тело Петры в бассейне, капли на груди и плечах. И себя, полненького, не всегда ловкого, с рыжими волосами на груди и руках. Кому там Оливер проиграл? В чем?

– В чем он проиграл? В чем он мне мог проиграть?

– Откуда мне знать? Тебе виднее. В чем один мужчина может победить другого? В теннис Вы ведь с ним не играли и наперегонки не плавали? Может, вы с Петрой плавали?

– Нет, не плавали, – ответил Виктор. Щеки его порозовели. За столом возникла долгая пауза. Виктор первым ее нарушил.

– Послушайте, а давайте сходим куда-нибудь. В музей или в кино? Или Вам страшно пойти в кино с врагом народа?

[9] Грязный иностранец.

[10] Правопопулистское «Движение патриотических европейцов против исламизации Европы», созданное в 2014 году в Дрездене.