Кошка прыгнула.
Режиссёр уклонился с такой лёгкостью, словно танцевал. Воздух вокруг него задрожал, и Афина пролетела мимо, врезавшись в ствол берёзы. Она тут же развернулась, готовая к новой атаке.
— Всё! — заорал я и бросился вперёд.
Схватил Афину за загривок в момент, когда она готовилась к новому прыжку. Адреналин придал сил.
— Марш в духовную форму! — приказал я, и Афина, сопротивляясь, растворилась в потоках энергии, втянувшись в моё потоковое ядро.
«Режиссёр» смотрел на это с холодным любопытством, словно наблюдал за дрессировкой в цирке.
— А ты, — я повернулся к рыси, — прекрати корчить из себя царя зверей.
Он поднялся во весь рост. Его серебристые глаза смотрели прямо в мои, и в них читался вызов. Разумный хищник проверял границы дозволенного, испытывал нового вожака.
Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один.
«Режиссёр» не отступал, хотя в его позе появилась напряжённость. Его хвост подрагивал, а уши слегка прижались к голове.
Я протянул руку и крепко сжал его морду ладонями, заставляя смотреть мне в глаза.
— Слушай меня внимательно, — сказал тихо, но так, чтобы каждое слово достигло цели. — Здесь альфа — только я. Афина — моя правая рука, она заслужила уважение кровью и болью. Ты — новичок в стае, и будешь вести себя соответственно.
Рысь попытался вырваться, но я крепче сжал его морду. В его глазах вспыхнуло что-то опасное — первобытная ярость хищника, которого принуждают к покорности. Он не сопротивлялся физически, но его взгляд обещал, что этот разговор ещё не окончен.
— Понял? — добавил я, не ослабляя хватки.
Долгая пауза. «Режиссёр» смотрел на меня с той же холодной оценкой, что и в ущелье. Медленно, очень медленно, он моргнул — формальный знак подчинения. Но в его позе не было ни капли раскаяния.
— Пока достаточно, — я отпустил его. — Теперь марш в ядро.
Он исчез в потоках света, но я чувствовал его сдержанное, словно сжатая пружина, присутствие. Вопрос иерархии остался открытым. Он подчинился, потому что был умён, а не потому что признал моё превосходство.
«Актриса» смотрела на меня широко распахнутыми глазами. В них читались растерянность и шок от моего резкого вмешательства. Она явно не ожидала, что я так жёстко поведу себя.
— А ты, — обратился я к ней, не смягчая тона, — запомни: здесь я главный. Твой брат это поймёт, надеюсь, и ты тоже. В моей стае есть только один вожак.
Самка рыси медленно подошла ко мне, но в её движениях читалась не благодарность, а осторожная покорность. Она коснулась моей ноги мордой — формальный жест подчинения, который говорил больше о её связи с братом, чем о какой-либо преданности мне.
Красавчик, решив, что опасность миновала, выбрался из-за её лап и забрался мне на плечо. Он-то уже давно усвоил урок — в стае есть порядок, и его нарушение карается быстро и жёстко.
— Идём дальше, — сказал я, поправляя рюкзак.
Остаток пути прошёл спокойно. «Актриса» шла рядом, время от времени поглядывая на меня с любопытством. Красавчик дремал у меня на плече, изредка почёсывая за ухом. В потоковом ядре я чувствовал присутствие своих духовных зверей — они постепенно успокаивались.
Дорога извивалась между берёз и осин, под ногами шуршала опавшая листва. Воздух стал прохладнее — приближалась ночь. Где-то вдали ухнула сова, а из кустов доносился шорох мелких зверьков.
Знакомые звуки, знакомые запахи. Дом был уже близко.
Чем ближе мы подходили к деревне, тем сильнее холодная рука тревоги сжимала мне кишки. Неделя. Срок истекал через сутки. Я отгонял мысль, что мог ошибиться в расчётах, перепутать дни в этом безумном марафоне. Что, если я опоздал? Картина, как сборщик налогов уводит мать в кандалах, полыхала за веками, заставляя желваки на скулах каменеть.
Потянуло дымом из печных труб, влажной землёй с огородов и прелым сеном. Где-то вдалеке лениво тявкнула собака. Эти звуки казались симфонией после жуткой какофонии ночной опасной зоны, где каждый шорох мог означать смерть.
Огни деревни вспыхнули внезапно — тёплые жёлтые искры в сгущающихся сумерках. Я застыл на опушке, в тени последних деревьев, и долго пил глазами этот вид. Актриса замерла позади, чутко улавливая напряжение хозяина.
Дом Ольги сиротливо прижался к самому краю деревни, его тёмный силуэт с отремонтированной крышей был знаком до последнего бревна. И там, в маленьком окошке, мерцал свет. Я с облегчением выдохнул — не опоздал.
Подошёл к старой калитке, которая жалобно заскрипела, протестуя против вторжения, и шагнул во двор. Актриса скользнула следом.