Рэн казнён. Тихо, без зрителей. Она не пошла смотреть. Не хотела. Не нуждалась. Шесть смертей за одну его — математика, которая никогда не сойдётся. Но довольно. Хватит. Петля разомкнута. Нож больше некому держать.
Аяме опустила взгляд от ветвей вниз, на себя. На кимоно, светло-зелёное, весеннее, с вышитыми серебром журавлями. На руку, которая легла сама на живот. Мягко. Бережно. Поверх шёлка, там, где ещё ничего не видно, где ткань лежит ровно, где глаз не заметит. Но она знала. Третья неделя, может быть четвёртая. Тошнота по утрам, лёгкая, как дуновение, но безошибочная. Грудь тяжелее. И что-то внутри, маленькое, тихое, новое. Живое.
Она не сказала ему ещё. Сегодня скажет. Или завтра. Или когда найдёт правильные слова для того, что слов не требует. Для того, что впервые за семь жизней означает не конец, а начало.
Лепесток упал ей на щёку, невесомый, прохладный. Она не смахнула. Позволила. Он соскользнул сам, по скуле, по подбородку, на воротник.
Тёплый ветер. Запах сладкий, горьковатый, весенний. Цветущая сакура. Та самая. Но иначе. Всё иначе.
Его шаги за спиной по гравийной дорожке. Тяжёлые, уверенные, знакомые настолько, что она узнала бы их сквозь семь жизней и сквозь смерть. Она не обернулась. Улыбнулась, глядя на лепестки, чуть, краешком губ. Ждала.
Его руки обняли её сзади. Обе, поверх её рук, поверх шёлка, поверх живота — обхватили, сомкнулись. Его грудь к её спине, тёплая, широкая, живая. Его подбородок на её макушке, тяжёлый, родной.
Она закрыла глаза.
Вот так это должно быть. Вот так это было в первой жизни, когда мир был прост и добр. Сакура. Его руки. Тепло. Безопасность. Вот так, и никак иначе.
— Красивая, — сказал он тихо, в её волосы, с лепестками белыми, запутавшимися в прядях.
Не о сакуре. Она знала. Чувствовала по тому, как его руки сжались чуть крепче, по тому, как дыхание горячее коснулось её виска. Он смотрел на неё. Не на ветви, не на белое кружево лепестков. На неё.
— Ты это говоришь каждое утро, — сказала она мягко, с улыбкой в голосе.
— И каждое утро — правда.
Она повернулась в его руках. Медленно, не разрывая объятия, скользнув, пока не оказалась лицом к лицу. Его руки сомкнулись у неё на спине, и она подняла взгляд вверх, в его лицо, в его глаза. Тёмные, тёплые, знающие. Полные. Помнящие.
Год назад в этих глазах была пустота. Генеральская сталь. Шесть жизней забвения, как пепел на дне. Сейчас иначе. Сейчас в них было всё: семь вёсен, и первый рисунок, и её смех у реки, и белое свадебное, и кровь на лепестках, и его крик, расколовший мир, и цена, уплаченная сполна, и ночи в темноте лоб ко лбу, и это утро, и эта сакура. И будущее. Впервые будущее. Не круг, не петля, не «до следующей весны», а просто жизнь. Длинная. Одна. Настоящая.
Аяме улыбнулась.
В этой улыбке впервые за семь жизней не было тени. Ни страха, ни расчёта, ни горечи, ни «что если», ни «до когда». Просто радость, обыкновенная, человеческая, тёплая. Та, которую она знала когда-то в первой жизни и думала, что потеряла навсегда. Та, которой не знала цены, потому что имела. А потом не имела пять жизней. А теперь снова.
Она взяла его руку. Правую, с мозолями, со шрамами, с линиями на ладони, которые знала наизусть. Положила себе на живот. Поверх шёлка. Поверх тайны. Прижала его ладонь своей.
Он посмотрел вниз. На их руки. На её живот под зелёным шёлком. Потом вверх, на неё. Его лицо изменилось. Медленно, как рассвет: не вспышкой, а постепенно, свет, разливающийся по чертам. Понимание. Неверие. Снова понимание. И что-то такое огромное и тихое, что она увидела, как дрогнули его губы, как расширились глаза, как всё его лицо стало тем самым. Из первой жизни. Мальчишеским, открытым, сияющим.
— Аяме, — сказал он севшим голосом. — Это...
— У нас будет весна, — сказала она тихо и просто, глядя ему в глаза снизу вверх и улыбаясь без тени. — Следующая. И та, что после неё. И та, что после.
Его ладони легли ей на щёки, горячие, чуть дрожащие. Его лоб прижался к её лбу. Как ночами, в темноте, когда достаточно было просто дышать одним воздухом. Но сейчас не ночь. День, белый свет, сакура в цвету, лепестки падают на них обоих, на его плечи, на её волосы, на их сомкнутые лбы.
— Весна, — повторил он шёпотом. Как молитву. Как слово, которое наконец значит то, что должно. Не смерть. Не нож. Не лепестки в крови. А жизнь. Новую.
Сакура цвела над ними. Белые лепестки кружились в тёплом воздухе и падали, невесомые, чистые, ничьей кровью не тронутые. Восьмая весна. Первая без ножа. Первая настоящая.
Глава 42. Под сакурой (Версия без ХЭ)
Нож вошёл глубоко, не скользящим, не по рёбрам, не вскользь. Рэн в развороте вложил всё, что у него осталось: отчаяние, вес тела, ярость загнанного зверя, которому больше нечего терять, и лезвие ушло между рёбер слева, в то самое место, куда шесть раз входила сталь в её тело, только теперь не в неё, а в него, в Кацуро, который в последнюю секунду шагнул не в сторону, а вперёд, закрывая её собой.
Его левая рука по-прежнему сжимала запястье Рэна, стальная, не разжимающаяся, как капкан, но тело выдало то, чего не показало лицо. Короткая судорога прошла от плеч до коленей, и маска упала на одно-единственное мгновение, обнажив не злость и не боль, а чистое мальчишеское удивление, лицо человека, который рассчитал всё до последнего шага, угол перехвата, дистанцию, момент удара, всё, кроме того, что его собственное тело предпочтёт встать между ней и клинком.
Потом маска вернулась, генеральская, намертво, и его правый кулак обрушился Рэну в горло, точно, коротко, тяжело, с той силой, которая скоро ему больше не понадобится, но которой сейчас ещё хватило. Рэн захрипел, согнулся, и нож остался в Кацуро, чёрная рукоять торчала между складок тёмной ткани, почти незаметная, если не знать, где смотреть. Аяме знала, потому что шесть смертей научили её видеть ножи так, как другие люди видят цветы или облака, мгновенно и безошибочно.
Его люди появились из-за деревьев, быстрые и молчаливые, как тени, которыми и были. Идэ первым перехватил обмякшего Рэна, вязал с профессиональной сноровкой, без единого лишнего движения. Кацуро разжал пальцы левой руки, побелевшие от хватки, и прижал правую ладонь к боку, накрыв рукоять, словно пряча её от мира, от неё, от себя самого.
Он повернулся к ней, и его лицо было бледным, той особенной бледностью, которая поднимается изнутри, когда кровь уходит из тела быстрее, чем сердце успевает гнать новую. Но глаза оставались живыми и яркими, с тем выражением, одновременно диким и нежным, которое она видела однажды ночью, когда он сказал «не потеряешь», и которое означало, что за этими словами стоит что-то настолько огромное, что ни один язык не придумал для него достаточно точного слова.