Удар.
Сзади. В спину. Нет — в бок. Слева. Глубоко. Знакомо. Так — знакомо, что она почти не почувствовала боли (тело — знало; привыкло; пять раз — достаточно, чтобы привыкнуть). Только — толчок. И — жар. И — его крик — не её имя — другое — что-то — слово — которое она не разобрала, потому что мир —
Темнота.
Аяме — проснулась.
Рывком. С открытым ртом — вдох, хриплый, судорожный, как будто тонула, как будто минуту — не дышала. Тело — мокрое: пот — на спине, на шее, на лбу, в ложбинке между грудей. Сердце — бешеное, яростное, бьющееся о рёбра. Руки — (прижаты к животу, обе, слева, там, туда, проверяя —) — целые. Ткань ночного кимоно — сухая. Крови — нет. Нет. Нет.
Глава 35. Признание
Она решилась — на четвёртую ночь после ссоры. На третью — после сна.
Не потому, что стена между ними стала невыносимой (хотя — стала; за эти дни Кацуро не отдалился — физически он по-прежнему был рядом, ложился в тот же футон, касался её во сне, утром приносил чай, — но что-то закрылось в нём, что-то — за глазами, за скулами, за сжатыми губами — перестало быть доступным, и Аяме чувствовала это, как чувствуют сквозняк: не видишь, но мёрзнешь). И не потому, что сны продолжались (а они — продолжались: каждую ночь, настойчивые, горячие, — та же комната, тот же кедр, тот же свет, его руки, его молодой смех, и потом — нож, крик, тьма, — и каждый раз она просыпалась с одной и той же мыслью: что-то было до, — пульсирующей, как рана, которая не заживает).
Она решилась — потому что осталось три дня.
Три дня — до полного цветения. Бутоны — она видела утром, случайно, через щель в ставнях, которую Хана не закрыла до конца — лопались. Раскрывались. Первые лепестки — белые, с розовой каймой, — уже трепетали на ветвях. Ещё — два-три дня тепла, и сад зацветёт полностью. И тогда — нож.
Три дня — это было слишком мало, чтобы продолжать молчать. Слишком мало — чтобы нести это одной. Слишком мало — чтобы бояться правды больше, чем смерти.
Пять жизней, думала Аяме, глядя на его спину — тёмную, широкую, неподвижную — в полумраке спальни. Пять жизней я молчала. Пять раз — умирала одна. Не потому, что некому было рассказать — во втором круге была мать, в третьем — наставница, в четвёртом — подруга. Но — не рассказывала. Потому что — кто поверит? Потому что — объяснить невозможно. Потому что — слова, произнесённые вслух, становятся реальностью, и реальность пяти смертей — это то, чего не выдержит никто.
Но — он. Может быть — он — выдержит.
Или — не поверит. И — отвернётся. И — последние три дня — я проведу совсем одна, без его рук, без его «я здесь», без — всего, что делало этот круг другим.
Или — поверит. И — что тогда?
Тогда — я больше не одна.
Впервые — за пять смертей.
Она лежала — на спине. Он — рядом. На боку, спиной к ней. Не спал — она знала по дыханию (ровное, но не глубокое; контролируемое; военное; он не спал — уже несколько ночей — и думал, что она не замечает; как она — думала, что он не замечает её бессонницу; двое — в одном футоне — не спящие — и делающие вид).
— Кацуро, — сказала она. Тихо. В темноту. В потолок.
Пауза. Его дыхание — не изменилось. Но — она почувствовала: он слушает. Каждой клеткой тела — слушает.
— Ты не спишь, — не вопрос.
— Нет, — его голос. Хриплый. Низкий. Без эмоций — или со всеми сразу, сжатыми в одно короткое слово.
Тишина. Секунда. Две. Аяме — считала удары сердца (быстрые, неровные, громкие — он, наверное, слышит; рядом — нельзя не слышать). Потом — решилась. Как решаются — прыгнуть. Не — постепенно, не — подготовившись, не — набрав воздуха. Просто — шаг, и — пустота, и — полёт, и — либо разобьёшься, либо нет.
— Я хочу рассказать тебе, — произнесла она. — То, что не могла. Тогда. То, что пугает. Но мне нужно, чтобы ты не поворачивался. Не смотрел на меня. Не — пока я говорю. Потом — можешь. Но сейчас — мне нужна темнота и твоя спина. Иначе — не смогу.
Долгая пауза. Его тело — неподвижное, напряжённое (она видела — по линии плеча, по мышцам шеи; он сдерживался; он хотел повернуться — каждым мускулом хотел — и не поворачивался).
— Хорошо, — сказал он. Тихо. И — остался — спиной к ней. Как она просила.
Аяме — закрыла глаза. В темноте — стало ещё темнее. Абсолютно. Ни силуэтов, ни теней. Только — его дыхание. Только — тепло, идущее от его спины. Только — она и слова, которые нужно было произнести.
— Я умирала, — сказала она. Просто. Без предисловий. Без — подготовки. Без «ты, наверное, подумаешь, что я безумна» (потому что — если начать с оправданий, то не закончишь никогда; потому что оправдания — это стена, ещё одна, последняя, и она — пришла сюда, чтобы разрушить, не строить). — Пять раз. Каждый раз — весной. Каждый раз — когда цветёт сакура. Каждый раз — нож, в бок, слева. Каждый раз — я умираю. И — просыпаюсь. В начале. Снова.
Тишина.
Его дыхание — остановилось. На секунду — может быть, на две. Потом — вдох. Медленный. Глубокий. Контролируемый. Он — слушал. Он — не повернулся.