– Там, – монгол указал на гору со второго рисунка.
– Уже что-то. И далеко отсюда?
– Нет. Километров семнадцать за перевалом.
– Что же ты молчал?!
– Меня никто не спрашивал.
– Велика фигура, да дура, – хохотнул Слава, поглаживая приклад ружья.
– Ты запомни, дружок, – Юра приблизился к Джамбулу. – Будешь и дальше дурочку играть, долго не протянешь. Ясно? Значит, завтра выдвигаемся. Ты покажешь путь. Доведёшь до вашей стоянки. А ты, – Юра посмотрел на Артёма, – доставай третью примету. Там разберёмся, что к чему.
Когда Нагибин вернулся под тент, папа как можно тише спросил:
– Значит, старик Корчагин не показал тебе ни одной приметы?
– Нет, – качнул головой Джамбул.
– Странно.
– Что? – спросила мама, но всё поняла сама и замолчала.
– Э-э! – протянул Слава. – У костра тихо говорить неприлично. Вас что, не учили манерам?
«Действительно странно, что дедушка не показал Джамбулу ни одного рисунка, – подумал Артём. – Он ведь только для того и брал проводника. Боялся, что сам по картинкам не пройдёт. Что-то тут не сходится…»
– Да уж… – уже громче сказал папа. – Называется, я набирал в экспедицию сторонних людей. А тут все каким-то боком связаны с Корчагиным.
– Итс э смол ворлд, – изрёк Слава.
– Говоришь по-английски?
– Натюрлих.
Под тент вернулся Баир. Вымокший, весь осунувшийся, он молча сел возле костра. Мама поставила перед ним миску с макаронами, но есть погонщик отказался.
– Так ты у нас лесоруб? – Папа посмотрел на Джамбула.
– Нет, – улыбнулся монгол. При свете костра его улыбка показалась оскалом. – Виктор Каюмович так меня называл. Говорил, что с моими руками деревья рубить, а не строителем работать. – Помолчав, добавил: – Это ты в его записях прочитал?
– Ну да.
Джамбул, задумавшись, кивнул и больше ни о чём не спрашивал.
Когда все уже укладывались спать, вернулся Очир. О чём-то коротко переговорил с Фёдором Кузьмичом и сел к его костру доедать остатки макарон.
На ночь Юра связал руки Баиру, Джамбулу и папе. Их поселили в отдельной палатке. Там же у выхода в тамбур лёг один из охотников, Тензин.
Артёма с мамой связывать не стали. Их также поселили в отдельной палатке, возле которой ночевал Чагдар – молчаливый охотник с короткой, будто сложенной тугими кольцами шеей. От него пахло алкоголем. Лежал он в обнимку с ружьём.
Гроза ушла за горы, но дождь не прекращался, продолжал барабанить по тенту. Небо на востоке вспыхивало. Зарницы были далёкими и бледными. Изредка невпопад до лагеря докатывались отзвуки грома.
Артём спал тревожно, то и дело просыпался. Ему снилось, как замертво падает Ринчима, как Фёдор Кузьмич, отчего-то одетый в медвежью шкуру, сидит возле костровища, ножом в кровь ковыряет свои звериные когти, словно в надежде избавиться от них и так превратиться в настоящего человека.
Юбка палатки дрожала, хлопала на ветру. Артёму казалось, что рядом ходит волк или медведь. Он прислушивался, угадывал мягкие шаги. Думал разбудить охотника, но сдерживался. Потом услышал, как шелестит тент. Кажется, ветром вырвало один из колышков. Артём закрыл глаза, надеясь поскорее уснуть, но тут различил медленный звук рвущейся ткани. Приподнялся в испуге. Хотел позвать маму, но рот ему закрыла тугая влажная ладонь.
Артём понял, что это Солонго. Она ножом вскрыла палатку.