— Для чего нам это? Мы бережем людей от эмпатов, это наша единственная цель.
— Черт, — выругалась я. — Но ведь приходит фигура в капюшоне, приказывает убить.
— Вы, люди, очень странные. Почему это не может быть обычный человек?
— Но такое совпадение…. И обычный человек не может внушить другому убивать.
— Обычный нет, а эмпат — да.
Я застыла, вглядываясь в его лицо.
— Может убеждать? Разве эмпатия — это не про эмоции?
— Вы можете обрушить на человека любые эмоции. И психика обычного смертного не всегда справляется с такой нагрузкой. В итоге — потеря памяти, непонимание.
Паша…
— А вы всегда сразу узнаете, что эмпат убил кого-то?
— Сразу же.
Тогда Паша не мог, они бы уже забрали его. Стало еще запутанней, чем было.
Попрощавшись с Тихоном, я легла спать. И последнее, что я почувствовала — эмоции, стучащие в закрытые двери.
27
Сказать, что я проснулась — это слишком громко. Я вынырнула из сна и боли, сжимающей мою голову. Сквозь громкие, орущие голоса, сквозь туман. Я не смогла поднять не то, что голову, я не смогла пошевелить рукой. Каждый вздох, каждый удар сердца отражался новой взрывной волной. Я не засыпала, я теряла сознание, проваливаясь в пустоту и на мгновение ощущая облегчение.
Спасительные таблетки были так рядом, но я не могла дотянуться до них, продолжая сжимать голову и пытаясь сломать череп. Меня трясло, к горлу подступала тошнота, а мозг сверлила только одна мысль — это конец.
Когда боль немного, совсем капельку, отпустила, я схватила блистер и выпила сразу две таблетки, а потом снова вернулась под одеяло, лишь бы не слышать голоса и звуки с улицы, которые только усиливали разрыв мозга. Я не понимала, сколько провела в агонии, но казалось, что целую вечность. И только боль немного отступила, я рискнула подняться с кровати, но тут же упала на пол, ударившись головой об полку. Сначала в глазах потемнело, а потом я снова провалилась в спасительную пустоту.
Я очнулась от дверного звонка, который только усилил боль. Я попятилась в угол, пытаясь спрятаться, закрыться, умоляя прекратить звонить. Зарывшись головой в руки, я сжалась в комок, не в силах ни подняться, ни пошевелиться. Я ощущала сразу все эмоции, понимая, что они вырвались через закрытые двери. И это было чувство давления и разрыва одновременно. Они сжигали меня изнутри, заставляя гореть все тело, все органы.
Шаги, раздавшиеся в прихожей, в голове прозвучали как взрыв. Я сжалась еще сильнее, размазывая по коленям слезы и сопли, которые даже не было сил вытереть.
— Оля? — его жалостливый голос сделал еще хуже, он был как удар молотком по старой ране.
— Уйди… твоя жалость… я не могу… — рыдала я, забиваясь в угол еще сильнее.
Он вышел, но тут же снова вернулся и сел рядом со мной.
— Все, я чист, давай мне руки.
Он силой оторвал мои ладони от головы и взял в свои руки. Он не жалел, но я ощущала другие его эмоции, более глубокие, о которых он, возможно, и сам не знал.
— Смотри на меня, — тихо сказал он, но я не могла поднять голову. — Я здесь, я спокоен.
С огромным трудом я подняла лицо, практически ничего не различая через отекшие веки.
— Чувствуешь? Я спокоен. — он сильнее сжал мои руки.
Голоса начали утихать, эмоции растекаться, снова оставляя после себя пустоту. Я медленно кивнула, практически не чувствуя себя.
— У тебя кровь, — прошептал он, отпуская мои руки.
Он поднялся и ушел, потом быстро вернулся и приложил к моей голове кусочек бинта. Я зашипела от боли, но не смогла вырываться. Я была как марионетка, у которой оторвали нитки. Мышцы не слушались, все тело охватила слабость.