Прошлые жизни Евы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На секунду даже ветер будто притих. Эсмиральда не затормозила, не выпучила глаза, не начала охать — только медленно, очень медленно перевела взгляд с дороги на Еву, потом обратно, потом снова на неё. И вдруг фыркнула:

— Ты сейчас серьёзно? Или это такая новая техника: берёшь и вываливаешь самую безумную версию, чтобы посмотреть, как человек отреагирует?

— Я тебе сказала правду, а вот что с ней делать, думай сама. Вот такая у меня интересная и опасная жизнь на данный момент. За мной охотятся косцы, они хотят забрать мою душу. Павел свалил за горизонт, а я ношу ребенка от архангела. Как тебе такая реальность?

Голос её звучал ровно, даже чуть скучновато — как будто она перечисляла список покупок: молоко, хлеб, спасение души. Эсмиральда пару секунд помолчала, будто взвешивала каждое слово, потом скосила глаза на подругу и спокойно сказала:

— Косцы, говоришь? С капюшонами, с серпами? Или в деловых костюмах, чтобы в толпе не выделяться?

— Они выглядят, как обычные люди, но зрачки у них красные или чёрные, взгляд — пустой, холодный, из нижнего мира. Эсми, мне страшно. Михаил появляется крайне редко, я боюсь, он может не успеть в нужный момент. Утром я просыпаюсь и чувствую пиночки ребенка, он как рыбка, плавет и не понимает, как мама всеми силами пытается его защитить. Им нужна не я, им нужен — он!

Эсми просто кивнула, будто услышала не про потусторонних охотников, а про что-то самое обычное — вроде того, что автобус опять отменили.

— Ясно, — сказала она тихо, крепко держа руль, будто он был единственной точкой опоры в этом разговоре. — Значит, так. Если они выглядят как обычные люди, значит, они остерегаются появляться в истинном образе, а в человеческом — они уязвимы, по глазам их тоже можно вычислить. Всесильные не прячутся. Нужно быть крайне осторожной. Завтра я переезжаю к тебе.

Ева опустила ладонь на живот, будто хотела убедиться, что всё это происходит на самом деле — и что там, внутри, по-прежнему спокойно толкается жизнь, не верящая ни в какие ужасы. И когда они въехали в город, где огни фонарей смешивались с темнотой и делали её не такой пугающей, Ева вдруг поймала себя на мысли, что ладонь, лежащая на животе, больше не дрожит. Малыш снова толкнулся — спокойно, буднично, как будто говорил: «Я тут. Мне тепло и комфортно».

— Ев, как бы ты не храбрилась, тебе нужна помощь и это нормально. Жизнь вообще штука не предсказуемая, может реальность — она вообще там, за гранью, а тут так, репетиция. Если ты в это во все веришь, то поверю и я! Если прыгнешь ты, прыгну и я. Если не верить в дружбу, в любовь, то зачем жить. Тебе нужная поддержка, я буду рядом. Всё будет хорошо, вот увидишь. Косцы твои, просто не заходят со мной связываться, у меня характер такой, отпугивающий, я могу отобрать их косы и сломать об коленку.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — Эсмиральда даже бровью не повела, только чуть крепче сжала руль, будто уже представляла, как эффектно ломает эту самую косу пополам. — В театре я столько раз играла воительниц, что тело помнит нужные жесты. Так что пусть попробуют сунуться — я им такую мизансцену устрою, что они сами убегут.

Ева покачала головой, но на губах всё ещё держалась улыбка — та самая, которая появляется, когда напряжение отпускает. Машина летела вперёд, оставляя позади сгущающуюся темноту, которая казалась непроглядной. Впереди, наконец показались знакомые очертания района, где жила Ева.

Попрощавшись в дверях с Эсмой, девушка села на чемодан и выпустила кошку из переноски, затем сняла обувь, прошлась по квартире, включая везде свет. Кухня засветилась тёплым жёлтым, в коридоре — ярким белым, и тени, которые раньше могли бы казаться зловещими, просто легли на пол обычными тёмными лоскутами. Кошка тем временем забралась на подоконник, села, поджала лапы и уставилась в окно с таким видом, будто охраняла периметр.

Ева налила воды себе и Муське. Холодная вода приятно охлаждала. Внезапно внизу живота возникла резкая боль, Ева замерла, рука с кружкой дрогнула — капли воды упали на пол. Она медленно опустила кружку на стол и прижала ладонь к низу живота, пытаясь понять, что это было. Боль на секунду стихла, оставив после себя лишь неприятное тянущее ощущение, через минут ощущения возникли вновь. Ева глубоко вдохнула, стараясь не дать тревоге раскрутиться до пугающих картинок. "Ну вот, опять, — подумала она, осторожно опускаясь на стул. — То ли я вчера слишком долго на сквозняке простояла, то ли просто перенервничала из-за всей этой суеты". Боль начала нарастать с каждой секундой, острая, распирающая. Ева посидела, вжавшись в спинку стула, и осторожно положила вторую ладонь на живот — словно пыталась накрыть боль, удержать её внутри, чтобы та не расползлась по всему телу. Муська, до этого мирно дремавшая у батареи, вдруг встрепенулась, подошла ближе и уткнулась мокрым носом в её колено. Ева, покосилась на телефон, лежавший на другом конце стола. Мысль о том, чтобы набрать «103», одновременно пугала и манила. Ева набрала номер... гудки...

— Здравствуйте, я беременна, 12 недель... Да, острая боль внизу живота, нарастает... Да, отдаёт в поясницу. Примерно пятнадцать минут уже. Нет, рвоты нет, есть холодный пот. Возраст — двадцать пять лет. Адрес: Никольская 14, корпус 2, квартира 37, пятый этаж, домофон по квартире... Да, жду. Спасибо. Она осторожно пошевелилась, пытаясь найти положение, в котором боль не будет так давить, но та будто подстраивалась под любое движение — то сжимала кольцом, то распирала изнутри, то сползала вниз, к пояснице, тяжёлая и злая. Ева положила ладони на живот — не для того, чтобы удержать боль, а чтобы почувствовать, что там, внутри, есть что-то живое и хрупкое, ради чего сейчас нужно быть сильной. «Мы ждём помощь, — мысленно сказала она, будто обращаясь сразу и к себе, и к малышу. — Мы просто сидим и ждём». Она заставила себя посмотреть на часы над плитой. С момента звонка прошло всего три минуты. Три минуты — это ничего, это даже не время. Но каждая секунда теперь тянулась, как резинка, и в этой растянутой тишине любой звук казался слишком громким: тиканье часов, скрип батареи, собственное прерывистое дыхание. Ева осторожно сползла со стула, держась за столешницу. Нужно было открыть входную дверь, чтобы врачам не пришлось звонить и терять время на домофон. Она шла по коридору мелкими шажками, прижимая ладонь к низу живота, будто могла так удержать и боль, и страх, и всё то хрупкое, что теперь нужно было защищать. В прихожей она на секунду прислонилась лбом к прохладному дверному полотну, собираясь с силами. Щёлкнула замком, потянула на себя тяжёлую створку. В нос ударил прохладный воздух с лестничной клетки — пахло пылью и чем-то металлическим, как перед грозой. Ева оставила дверь приоткрытой на цепочку, потом вспомнила, что так врачи не смогут войти, и дрожащими пальцами сняла цепочку. Дверь теперь стояла чуть приоткрытой, впуская в квартиру чужой, уличный холод. Она снова посмотрела на часы. Семь минут. Где-то далеко, на другом конце города, машина уже выехала? Или диспетчер записывает вызовы один за другим, и до них ещё не дошла очередь? Ева попыталась вспомнить, что обычно говорят в таких случаях: дышать, не паниковать, сохранять спокойствие. Но спокойствие рассыпалось при каждом новом приступе, который накатывал, как прибой, — то отступал, оставляя после себя тупую, выматывающую тяжесть, то снова поднимался, сбивая дыхание. И тут снизу, с улицы, донёсся звук — сначала едва слышный, потом всё более отчётливый. Сирена. Ева выпрямилась так резко, что в глазах потемнело, и поспешила к окну. Она отодвинула занавеску и выглянула вниз. У подъезда, мигая синим, стояла машина скорой помощи. "Они здесь. Они правда здесь", — пронеслось в голове. Ева отпустила занавеску и сделала шаг к прихожей, потом ещё один. Ноги были ватными, непослушными, но она шла, держась за стены, за косяки, за всё, что попадалось под руку. В проёме появились два человека в синей форме, с сумкой. Врач — женщина с короткими волосами и внимательными, спокойными глазами — сразу всё поняла по её лицу, по позе, по тому, как она держалась за живот.

— Вы звонили? Расскажите, что болит, — голос у неё был ровный, без лишней суеты.

— Острая боль внизу живота… Отдаёт в поясницу… Я беременна, двенадцать недель…

Врач кивнула, не тратя время на пустые утешения, и сразу перешла к делу.

— Мы повезём вас в стационар, для безопасности, — сказала врач, закончив первичный осмотр. — Там сделают УЗИ и всё проверят. Договорились?

Ева кивнула. Страх никуда не делся, он сидел где-то под рёбрами, холодный и колючий, но рядом были люди, которые знали, что делать, и этого пока было достаточно.

— "Я вернусь, — мысленно Ева попрощалась с кошкой. — Сначала разберёмся, а потом — вернусь".

Медики бережно поддержали её с двух сторон, и они двинулись к выходу, вниз по лестнице, туда, где у подъезда мягко мигали синие огни медицинской скорой помощи.

Двери больницы показались неожиданно быстро — широкие, автоматические, с яркой вывеской приёмного покоя. Машина остановилась, двери распахнулись, и навстречу шагнули ещё люди в медицинской форме. Кто-то что-то коротко сказал, колёса носилок мягко покатились по ровному полу, вокруг зазвучали чёткие голоса.

— Меня зовут Ольга Сергеевна, я акушер-гинеколог, — сказала женщина в зелёном халате, и тёмных очках. — Мы вам сейчас "Папаверин" сделаем, и на УЗИ пойдем.

Взгляд зацепился за очки, сквозь них не было видно глаз, да и думать про детали сейчас не было сил.

— Хорошо, — выдохнула Ева, и это «хорошо» прозвучало жалко и тихо, но она всё равно сказала его вслух.

Её быстро переложили с носилок на кушетку — движения были отработанные, чёткие, никто не дёргал, не торопил сверх меры. Кто-то из медсестёр привычно, без лишних слов, закатал рукав, протёр кожу спиртовой салфеткой. Холодок укола прокатился по руке, и почти сразу по телу растеклось то самое знакомое ощущение полёта. И вместо того, чтобы просто притупить боль, по телу растеклось странное, невесомое ощущение полёта: будто Ева вдруг стала легче воздуха и теперь держится над каталкой, а не лежит на ней. Мир чуть поплыл по краям, звуки отдалились, стали гулкими, как будто она слушала их сквозь толщу воды.

Олега Сергеевна, подала медсестрам знак и те, в свою очередь закрыли дверь на ключ. Врач, сняла очки... За ними скрывались глаза, густо обрамлённые ресницами, а за ресницами — зрачки, они были чернее ночи, в них читалась тьма, глубокая и бездонная, в которую можно было провалиться, если смотреть слишком долго. Ева попыталась отвести взгляд, но не смогла: эти глаза, будто держали её, не отпускали, вытягивали из неё остатки воли.

— Привяжите её. — Врач, показала медсёстрам на мои запястья и дала бинты. — Ты сделала правильно, что приехала, — голос Ольги Сергеевны звучал ровно, но в нём слышалось что-то чужое, гулкое, будто слова рождались не здесь, а где-то далеко, под землёй.