Собрание сочинений. Том 3. Политический сыск и русское общество в XVIII веке: читать начало книги онлайн

Чаще всего поначалу никакой схемы при арестах не было — следователи, получив одобрение верховной власти, арестовывали главных «злодеев», допрашивали их, и дальше хватали всех, кого называли на допросах и во время пыток подследственные. Так и возникала схема. В ней была заложена своя логика, которая основывалась на двух главных положениях. Во-первых, при расследовании политических дел действовал принцип, выраженный в инструкции императрицы Анны А. И. Ушакову: «До самого кореня достигнуть». Во-вторых, следствие признавало, что всякое преступление против государства невозможно без «причастников» и задача следователей — выявить их круг, обнаружить преступное сообщество и обезвредить его. Подробнее об этом будет сказано ниже.

В итоге, когда начинались большие процессы, город замирал в ожидании арестов и репрессий. Секретарь саксонского посольства Пецольд писал 4 июня 1740 года о деле Волынского: «У одних замешан враг, у других родственник, у третьих приятель, и почти из каждой семьи кто-нибудь прикосновен к делу Волынского, невозможно изобразить чувства радости и огорчения, надежды и страха, которые борются теперь между собою и держат всех в общем напряжении»[497]. Такая же паника охватила столичный свет и в 1718 году, когда начали брать людей по делу царевича Алексея, и в 1743 году, когда город жил слухами об арестах по делу Лопухина.

Обычно к моменту задержания указ об аресте уже был подписан. Документ этот был произволен по форме, но ясен по содержанию: «Указ нашим генералу Ушакову, действительным тайным советникам князю Трубецкому и Лестоку. Сего числа доносили нам словесно поручик Бергер да маиор Фалькенберг на подполковника Ивана Степанова сына Лопухина в некоторых важных делах, касающихся против нас и государства; того ради — повелеваем вам помянутого Лопухина тотчас арестовать, а у Бергера и Фалькенберга о тех делах спросить о том, в чем доносят на письме, по тому исследовать и что по допросам Лопухина касаться будет до других кого, то, несмотря на персону, в комиссию свою забирать, исследовать и что по следствию явится, доносить нам». Этот документ — указ императрицы Елизаветы от 21 июня 1743 года, по которому началось знаменитое дело Лопухиных[498].

Следующей стадией опалы обычно становился домашний арест, о чем уже отчасти сказано выше. «Графу Михаилу Бестужеву объявить е. и. в. указ, чтоб он со двора до указу не выезжал» — таким был указ о домашнем аресте одного из участников дела Лопухиных. Бестужева дома не оказалось, он отдыхал на приморской даче, где его взяли и предписали продолжать «отдых», уже не выходя из комнат, под охраной[499]. Указ о домашнем аресте означал, что к дому опального наряжался караул, который не позволял хозяину ни выходить из дома, ни принимать гостей. Указ о домашнем аресте Меншикову 8 сентября 1727 года объявил генерал С. А. Салтыков, который именем Петра II запретил Меншикову покидать дворец.

Как содержали людей под домашним арестом, видно из инструкции подпоручику Каковинскому, приставленному 16 апреля 1740 года к дому А. П. Волынского. Ему надлежало заколотить все окна в доме, запереть и опечатать все, кроме одной, комнаты. В ней и следовало держать опального кабинет-министра, как в камере тюрьмы «без выпуску», постоянно, при постоянном освещении. Все это делалось, согласно инструкции, для того чтобы арестант «отнюдь ни с кем сообщения иметь или тайных тому способов сыскать не мог и для того в горнице его быть безотлучно и безвыходно двум солдатам с ружьем попеременно»[500]. Дети Волынского находились в том же доме, но отдельно от отца. К ним был приставлен особый караул. Француз Мессельер писал в 1758 году, что посаженного под домашний арест А. П. Бестужева «раздели донага и отняли у него бритвы, ножички, ножи, ножницы, иголки и булавки… Четыре гренадера с примкнутыми штыками стояли безотходно у его кровати, которой завесы были открыты»[501]. Согласно указу Елизаветы от 13 ноября 1748 года о домашнем аресте Лестока, опального вельможу держали отдельно от жены, «а людей его, — читаем в указе, — никого, кто у него в доме живет, никуда до указу с двора не пускать, також и посторонних никого в тот двор ни для чего не допускать, а письма, какие у него есть, также и пожитки его, Лестоковы, собрав в особые покои, запечатать и по тому же приставить караул»[502].

Следователи приезжали в дом арестованного и допрашивали его. В одних случаях домашний арест оказывался недолгим — Лестока, например, отвезли в Петропавловскую крепость уже на третий день, А. П. Бестужев же маялся под «крепким караулом» четырех гренадеров целых четырнадцать месяцев[503]. Долго держали в Москве под домашним арестом бывшего кабинет-секретаря Петра I А. В. Макарова. Он жаловался императрице Анне, что все его «движимые имения и пожитки запечатаны и он к ним не допускается», хотя ему нужна одежда и другие вещи, которые, запертые в других комнатах, портятся и гниют. 20 сентября 1737 года Анна указала «его, Макарова, арест таким образом облегчить, чтоб ему в церковь Божию ехать и прочие домашние нужды исправлять позволено было, только б в прочем по компаниям никуда не ездил, толь меньше из Москвы съезжать дерзнул, и в том его обязать надлежащим реверсом, также и к запечатанным пожиткам его допустить и их ему в деспозицию отдать», а также взять «по описи реверс, что ничего не продаст и отдаст на сторону»[504]. Но не всегда домашний арест смягчали так, как в истории с Макаровым. Наоборот, после домашнего ареста чаще всего следовала ссылка или перевод в крепость, в тюрьму. Впрочем, часто попадали туда и без «прохождения» стадии домашнего ареста.

Для многих будущих узников политического сыска арест становился полной неожиданностью. В «Черниговской летописи» описан арест полковника Ивана Полуботка, который произошел при следующих обстоятельствах. В 1723 году он вместе со старшиной был вызван в Петербург, где украинцы подали Петру I челобитную о восстановлении гетманства на Украине. Царь, прочитав челобитную, «того ж моменту изволил приказать своими устами генерал-маэору… Ушакову, з великим гневом и яростию, взять под караул полковника Павла Полуботка, судию енерального Ивана Чарниша, Семена Савича, писаря енерального, там же, при Кофейном доме стоявших, и всех, кто с ними ассистовал, от которых и от всех, отвязавши своими руками шабли, тот же енерал Ушаков велел всех попровадити в замок мурований Питербургский, где с перваго часу порознь были все за караулом посажени». Полуботок, обвиненный в измене, умер в крепости 18 декабря 1724 года[505].

Внезапность ареста, суровое обращение при этом с арестантом, быстрый и такой же суровый допрос, да еще перед высокими начальниками, а то и государем — все это обычно выбивало людей из седла, и они терялись. Так, в 1718 году генерал В. В. Долгорукий был внезапно арестован по делу царевича Алексея. В челобитной Петру I уже после допросов он так объясняет первоначальные показания: «Как взять я из С<анкт>-Питербурха нечаянно и повезен в Москву окован, от чего был в великой десперации (отчаянии. — Е. А.) и беспамятстве и привезен в Преображенское и отдан под крепкий арест и потом приведен на Генеральный двор пред ц. в. и был в том же страхе; и в то время, как спрашиван я против письма царевича пред царским величеством, ответствовал в страхе, видя слова, написанныя на меня царевичем приняты<ми> за великую противность и в то время, боясь розыску, о тех словах не сказал»[506].

18 августа 1725 года внезапно были арестованы синодские секретари Дудин и Тишин. Утром в Синод пришел гвардейский унтер-офицер Хрущев и объявил секретарям, что их вызывают в Сенат. Как только чиновники вышли на улицу, Хрущев арестовал их и отвез в крепость. Обеспокоенные члены Синода послали архимандрита Афанасия Кондоиди в Тайную канцелярию, чтобы узнать «о причине такого самовольного обманного захвата его чиновников». Из сыска довольно грубо ответили: «Какое до синодальных секретарей касается дело, о том знать Святейшему Синоду не надлежит»[507].

Канцлера А. П. Бестужева-Рюмина арестовали по обвинению в заговоре так же внезапно 25 февраля 1758 года. В этот момент он болел, но, именем императрицы, ему предписали прибыть во дворец. Как сообщал Мессельер, «приближаясь к подъезду дворца, он изумился, когда увидел, что гвардейский караул (обыкновенно отдававший ему честь) окружил его карету посредством движения, сделанного им направо и налево. Майор гвардии арестовал его как государственного преступника и сел с ним в карету, чтобы отвести его домой под стражею. Каково было его удивление, когда, возвратившись туда, он увидел дом свой занятый четырьмя батальонами (думаю, что это преувеличение. — Е. А.), часовых у дверей своего кабинета, жену и семейство в оковах, а на бумагах своих печати»[508]. Ночью 1762 года арестовали Ростовского архиепископа Арсения Мациевича. Согласно легенде, перед самым арестом он сказал келейнику: «Не запирай ворот на ночь — гости будут ко мне в полночь». Так это и произошло[509].

Эффект внезапности был использован при высылке из России в 1744 году французского посланника маркиза Шетарди — жертвы искусной интриги канцлера А. П. Бестужева-Рюмина. Именно по приказу канцлера перлюстрировали все письма посланника. Выписками из них страшно оскорбилась императрица Елизавета. Она приказала выслать своего ранее весьма близкого друга из России за 24 часа. Благодаря внезапности замысел Бестужева полностью удался. А. И. Ушаков сообщал о происшедшем 6 июня 1744 года: «По силе высочайшаго е. и. в. повеления нижеподписавшиеся приехали [к]… марки<зу> де ла Шетардию в дом полшеста часа по утру (заметим характерное для сыска время — перед рассветом. — Е. А.). И пришед в передню, вошел к ним один служитель, который сказал, что господин его Шетардий болен и всю ночь не спал, но по повторении, чтоб всеконечно о приходе их сказал, с полчетверти часа вышел он, Шетардий, в перуке (парике. — Е. А.) и в полушлафоре (халате. — Е. А.)… При происшествии всего вышеписанного явно было, что он Шетардий, сколь скоро генерала Ушакова увидел, то он в лице переменился».

Думаю, что Шетарди наверняка решил, что его сейчас арестуют, посадят в крепость и отправят в Сибирь — об этом могло говорить появление в столь ранний час самого начальника Тайной канцелярии с солдатами. Опасения Шетарди были весьма серьезны и небезосновательны, поскольку он имел статус частного человека и еще не удосужился предъявить официальные грамоты аккредитации. Но сценарий на этот раз был другой: «И тогда генерал Ушаков объявил ему, что прислан к нему в дом по е. и. в. указу для некоторого объявления, почему тотчас секретарь Курбатов зачал читать заготовленную декларацию, по окончании которой он, Шетардий, говорил, что слышит в чем состоит ея величества соизволение, а желает видеть те доказательства, на которых помянутая декларация учреждена. Секретарь Курбатов потому читал все экстракты из его, Шетардиевых писем, а он Шетардий за ним смотрел и ничего не оспорил ниже оригиналов смотреть хотел, хотя его подпись к последнему письму к Дютейлю (министр иностранных дел. — Е. А.) ему показана была». После этого Шетарди потребовал копий с прочитанных документов, в чем ему было отказано.

Тут же к Шетарди был приставлен подпоручик Измайлов. Шетарди объявили, что коляски и телеги для его отправки готовы. Посланник отвечал, что хотя он «сожалеет о принятой ея величеством об нем резолюции, но когда оная принята, то он с благодарением чувствует ту милость, с каковою ея величество ему соизволение свое объявить повелеть соизволила». В этих словах Бестужев увидел намек на то, что Шетарди был не на шутку испуган появлением Ушакова и опасался оказаться в Петропавловской крепости. В письме своему заместителю (и давнему приятелю Шетарди) вице-канцлеру М. И. Воронцову Бестужев с торжеством писал: «Поистине доношу, что такой в Шетардии конфузии и торопкости никогда не ожидали. Вместо того, чтоб светлым умом своим при сем случае действовать, сам опутался собственным признанием, что карактером в кармане пользоваться не может». Канцлер как раз и опасался, что Шетарди быстро опомнится и покажет Ушакову свои верительные грамоты и потом заявит официальный протест по поводу нарушения русскими властями норм международного права, проявившихся во вторжении вооруженных людей на территорию французского посольства. Кроме того, Шетарди мог отказаться от предъявленных ему перлюстраций и потребовать официальных объяснений на сей счет от Коллегии иностранных дел. Словом, угроза международного скандала была велика, и тогда уже поступать с французским посланником так бесцеремонно, как с частным человеком, будет очень трудно. Но внезапное появление отряда Ушакова ошеломило Шетарди. Бестужев пишет: «Конфузия его была велика: не опомнился, ни сесть попотчивал, ниже что малейшее во оправдание свое принесть; стоял, потупя нос и все время сопел, жалуясь немалым кашлем, которым и подлинно неможет. По всему видно, что он никогда не чаял, дабы столько противу его доказательств было собрано и когда оныя услышал, то еще больше присмирел, а оригиналы когда показаны , то своею рукою закрыл и отвернулся, глядеть не хотел»[510]. Так внезапность решила дело в пользу Бестужева.

Были и другие виды внезапного ареста, например «обманный» арест — под видом приглашения в гости, на дружескую пирушку, а также под предлогом («под протекстом») срочного вызова на службу, командировки. Чтобы схватить врасплох Кочубея и Искру, весной 1708 года устроили настоящий спектакль с участием самого Петра I и канцлера Г. И. Головкина. В письме царя Мазепе от 1 марта 1708 года излагался план захвата людей, преступление которых было уже классифицировано до следствия («великому их быть воровству и неприятельской факции»). Кочубей и Искра были вызваны якобы по делу в Смоленск[511].

Теперь рассмотрим работу сыска при аресте государственного преступника, жившего вдали от столицы. Из сыскного ведомства в провинции посылали нарочного (как правило, гвардейского сержанта или офицера), который получал деньги на прогоны и инструкцию (она называлась также «ордером»). Такие инструкции (а их сохранилось немало), как и рапорты нарочных по завершении операции, позволяют воссоздать типичную сцену ареста в провинции.

Обычно, приехав в провинциальный или уездный город, нарочный гвардеец являлся к воеводе или коменданту, предъявлял ему свои полномочия в форме именного указа или ордера и узнавал, где может быть преступник. В одних случаях указ был адресован к конкретному воеводе, а в других имелись в виду все местные власти, независимо от их уровня. Они должно были помогать нарочному людьми, лошадьми, деньгами, устраивать его на постой. Для исполнения именного указа посланец получал от воеводы в помощь отряд солдат, подьячих и проводников. С этим воинством столичный гость и арестовывал преступника. Согласно инструкции 1734 года, каптенармус Степан Горенкин, посланный на Олонец за старообрядческим старцем Павлом, имел право арестовывать и допрашивать всех людей, которые могли бы указать место, где укрывался старец, причем в случае, если Горенкин не нашел бы старца, то ему предписывалось всех арестованных вместе с семьями везти в Петербург. Часто боясь упустить преступника, посланные задерживали в доме всех подряд, даже гостей, а уже потом, в столице, решали, кто виноват, а кто вошел в дом случайно. Сам дом опечатывали, а у дверей ставили караул. Иногда в доме оставляли засаду, чтобы хватать всех, кто приходил и спрашивал о хозяине[512].

В рапорте от 15 октября 1738 года полковник Андрей Телевкеев описывает, как он, действуя строго по инструкции, арестовывал обвиненного в произнесении «непристойных слов» полковника С. Д. Давыдова: «По данному мне… ордеру сего числа пополудни во 2‑м часу полковника Давыдова изъехал (то есть нашел. — Е. А.) я в деревне Царевщине и, поставя кругом двора и у дверей в квартире ево караул, вшед к нему в ызбу, выслав всех, арест ему объявил, и сперва он не противился, потом, немного погодя, говорил, чтоб я объявил ему подлинной указ, по которому арестовывать его велено, но я ему повторне объявил, что указа показать ему не должно, но он, противясь есче, закричал: „Люди! Караул!“ — на что я ему объявил, что того чинить весьма непристойно, представляя о том указы е. и. в., и по оному уже едва шпагу из рук своих отдал; письма ево сколько нашлось, все осматривал и партикулярныя [в том числе], собрав, особо запечатав, и деньги под росписку отдал прапорсчику Тарбееву; другие же, касаюсчиеся до ево комис<с>ии, отданы бывшим при нем подьячим, по ордеру же вашего превосходительства велено, по изъезде ево, того ж часу в путь выслать, но за неимением к переправе порому чрез реку Волгу на несколько часов принужден удержать, пока пором сделают, которой здешним мужикам тотчас делать приказал и для понуждения людей своих послал, а по сделании, отправя при себе за реку, возвращуся…» Кроме того, Телевкеев сообщал о результатах обыска: «По осмотру же моему в имеюсчемся при нем подголовнике, между другими, найдено в бумашке мышьяку злотника с два, которой взял с собой»[513].

В этом описании есть несколько важных моментов. Во-первых, Давыдова арестовали внезапно. Дом, где он находился, предварительно окружили цепью солдат. Так делалось всегда, чтобы предотвратить возможную, как тогда говорили, «утечку» преступника, уничтожение улик и попытки дать какой-нибудь знак сообщникам. Во-вторых, при аресте Телевкеев забрал и опечатал все письма и бумаги Давыдова, как официальные, так и личные. Опечатывание производилось, как правило, личной печатью руководителя ареста. Это было другое обязательное правило при аресте — не дать преступнику уничтожить улики. В-третьих, арестованного Давыдова немедленно повезли в Петербург. Доставить преступника как можно скорее в столицу считалось важной обязанностью нарочного.

Правда, при захвате Давыдова было нарушено важное правило, обязательное при аресте персон высокого ранга: ему не был предъявлен именной указ об аресте, после чего Давыдов, не без оснований, стал звать на помощь людей и поначалу отказывался отдать свою шпагу. Потом Тайная канцелярия сурово спросила организатора ареста, Татищева: зная, «что о именных и. в. указех, не имея оного собою, употреблять никому не подобает… для чего помянутому Давыдову объявить вы велели, что якобы по именному е. и. в. указу повелено его арестовав и под караул в Санкт-Питербурх прислать, не имея о том имянного ея. и. в. указу?». Татищев оправдывался: он хотел, чтобы «оной Давыдов не дознался для чего арестуетца, дабы не надумался в говоренных ему, Татищеву, словах к выкрутке себе что показывать»[514]. По-своему Татищев был прав — все инструкции об аресте преступника требовали, чтобы он ничего не знал о причине ареста.

Самым главным условием ареста почитали внезапность. Преступника надо было ошеломить, деморализовать, не дать ему бежать или подготовиться к аресту и следствию. На внезапности было построено задание, которое Петр I дал Г. Г. Скорнякову-Писареву 10 февраля 1718 года. Ему предстояло нагрянуть в суздальский Спасо-Покровский монастырь, зайти в келью бывшей царицы Евдокии (старицы Елены) и, арестовав старицу, задержать свидетелей, произвести обыск. Требовалось сразу же захватить все ее бумаги и письма. Несмотря на энергичные действия Скорнякова-Писарева, находившийся в монастыре протодиакон Дмитрий Федоров, «как тот монастырь заперли… з женою чрез ограду ушел»[515]. Точно так же хватали и других соучастников царевича Алексея. А. Д. Меншиков рапортовал об аресте А. В. Кикина, что по получении указа «того ж часу светлейший князь, призвав к себе генерала-маиора Голицына и маеора Салтыкова с преображенскими солдаты, ездил с ними по Александра Кикина и оного застал на дворе в шлафроке и, взяв, привезли во дворец и, посадя на цепь и железа, отослали в город за караулом»[516].

В 1733 году в Петербурге получили извет дворянина Федора Красного-Милашевича на смоленского губернатора А. А. Черкасского, который обвинялся в государственной измене. Дело было настолько важное, секретное и срочное, что арест высокопоставленного чиновника императрица поручила самому начальнику Тайной канцелярии генералу А. И. Ушакову. Данная ему инструкция интересна многими деталями, которые показывают, как вели расследование по свежим следам. Ушакову следовало отправиться в Смоленск якобы для поездки в Польшу по делам службы — в это время шла русско-польская война. Прибыв в город, генералу предстояло сразу же прийти к губернатору и тотчас «онаго купно всем своим домом и служительми взять под крепчайший караул». Одновременно люди Ушакова должны были схватить всех возможных сторонников изменника. Особо подчеркивалось: взять «сколько возможно в одно время, дабы друг про друга не сведали и уйти не могли». Вести задержанных вместе с их бумагами в крепость следовало ночью, чтобы не привлечь ничьего внимания. При этом арестанты не могли находиться вместе ни одной минуты, «чтоб друг с другом не говорили, также и никого говорить с ними не допускать; ни пера, ни бумаги не давать и в прочем все те же предосторожности взять, как с такими крамольниками принадлежит»[517].

В инструкции мы видим все те принципы ареста политических преступников, о которых шла речь выше (внезапность, секретность, одновременность арестов, особое внимание к уликам, осторожность при конвоировании и т. д.). Однако в инструкции Ушакову есть разделы, которых мы обычно не встречаем в типовых, выданных гвардейскому прапорщику или сержанту, указаниях об аресте. Ушакову предлагалось сразу же после захвата Черкасского и его сообщников, не мешкая, прямо на месте начать расследование. Весь расчет строился на внезапности и демонстративной строгости ареста, что должно было, по замыслу авторов инструкции, смутить преступника и облегчить его разоблачение. Черкасского предстояло сразу же допрашивать по извету Милашевича и по тем документам, которые были захвачены при аресте губернатора. В инструкции Ушакову сказано, что конкретно нужно искать в бумагах губернатора, а именно — присланное на его имя из‑за границы письмо доносчика Милашевича (о котором властям стало известно из доноса последнего). Дело в том, что Черкасский послал Милашевича за границу, чтобы тот наладил связь с внуком Петра I Голштинским принцем Карлом-Петером-Ульрихом (будущим Петром III). Милашевич с дороги написал Черкасскому о делах. По мнению сыска, это письмо и являлось наиболее сильной уликой против губернатора-изменника, свидетельством преступных связей с заграницей. При этом Ушаков должен был умалчивать об извете Милашевича на Черкасского, не говорить, что доносчик привезен Ушаковым в Смоленск. Целью допроса было желание властей выявить всех соучастников заговора: «Ежели, — отмечено в инструкции, — он в том винится, то тотчас требовать от оного, чтоб он, без всякой утайки, объявил всех тех, которые в сем злодейском деле причастны, кои о том хотя только ведают и, ежели объявит, то тотчас надлежащия меры взять, чтоб они, без разглашения, поиманы и за караул взяты были…»[518].

Опасность мятежа в военное время в пограничной губернии была столь велика, что Ушакову предстояло держать арестованных «в наивысшем секрете, чтоб прежде времени отнюдь в народе не разгласилось». Одновременно нужно было смотреть и за настроениями смоленской шляхты, которую Петербург подозревал в симпатиях к мятежным полякам. Инструкцию составляли люди, которые стремились предусмотреть все возможные случайности при аресте. Главное, что требовалось от Ушакова, — это действовать быстро и неожиданно для преступников. Так, на случай «упрямства» Черкасского на допросах, ему заготовили следственный «сюрприз» — очную ставку с доносчиком Милашевичем, которому Черкасский доверял как близкому человеку и который, по расчетам губернатора, в этот момент должен был находиться в Киле. Эффект внезапного появления изветчика, тайно привезенного Ушаковым в Смоленск, предстояло усилить очной ставкой губернатора с его служителем, который передал Милашевичу письмо Черкасского, а также с личным секретарем губернатора, знавшим тайные дела своего начальника. При этом Ушакову разрешалось подготовить секретаря к очной ставке с его шефом: «Пожесточае поступать, дабы подлинную правду из него выведать». «Пожесточае» означало провести допрос жестко, с угрозами, запугиванием, хотя и без пытки.

Методы, примененные Ушаковым, достигли полного успеха — арест Черкасского прошел гладко, губернатор, деморализованный внезапным появлением в городе начальника страшной Тайной канцелярии, сразу же признал свою вину, дал подробные показания, написал жалостливую челобитную на имя императрицы и, вместе с другими колодниками, был благополучно доставлен в Петербург.

Внезапность арестов объясняется желанием сыскных чиновников не поднимать лишнего шума, не вызывать панику среди родных и соседей. Опасались посланные и возможной при аресте потасовки. В 1722 году капитан Цей, посланный арестовать коменданта Нарыма Ф. Ф. Пушкина, столкнулся с вооруженным сопротивлением, и в завязавшейся стычке даже пролилась кровь[519]. В 1740 году при аресте отчаянно сопротивлялись герцог Бирон и его брат Густав. Солдатам пришлось «успокаивать» их тумаками[520]. Когда в 1752 году воевода Одоева Языков, получив донос, решил арестовать таможенного голову И. Г. Торубаева, на дворе уже стемнело. Опасались в сыске и излишнего шума, который мог взбудоражить общество. Распоряжаясь в марте 1772 года об аресте фальшивомонетчика С. Пушкина, Екатерина II писала М. Н. Волконскому: «При сем старайтесь всего того отдалить, чтоб в публике казаться могло насилием»[521].

Была еще одна, весьма важная причина для внезапного ареста — о происшедшем как можно дольше не должны были знать не известные еще следствию сообщники преступника. Нельзя было допустить и того, чтобы задержанный как-то предупредил их об опасности. Власти не всегда доверяли даже тем, кто проводил арест. Для захвата в Москве в 1738 году сенатских секретарей Ивана Богданова и Семена Молчанова, а также камерира Алексея Оленева был прислан из Петербурга прапорщик Алексей Ильин. А. И. Ушаков дал ему инструкцию в запечатанном конверте. При вскрытии конверта должен был присутствовать главнокомандующий Москвы С. А. Салтыков, что делалось «для лучшаго содержания секрету, чтоб он (Ильин. — Е. А.) о той порученной ему комиссии прежде времени ведать не мог». В указе Салтыкову сказано: «Арестование вышеписанных секретарей и камер<ира> учинить незапно, без малейшего разглашения, чтоб те секретари и камер<ир> о том прежде уведать и скрыться не могли, и для того имеете вы тотчас и, не выпуская его от себя, дать ему потребное число солдат с унтер-офицеры, с которыми б он ту комиссию немедленно и без всякаго помешательства исправить мог»[522].

Существенным моментом ареста являлся захват преступника с поличным. При аресте старообрядцев и других противников официальной церкви власти стремились, прежде всего, захватить старинные рукописные книги и «тетрадки». Они служили самой надежной уликой для обвинения в расколе. При аресте колдунов забирали прежде всего все подозрительные предметы: сушеные травы, кости, «малорослые коренья», «тетрадки гадательные», «неведомые письма» и т. д.[523] Особо важным поличным в то время считались письма, записки, деловые бумаги. Смертельно опасно было хранить различные «причинные письма» — запрещенные бумаги, листовки и «прелестные письма», призывающие к сопротивлению или бунту, а также написанные на бумаге «непристойные слова». При изъятии писем людей сразу же начинали допрашивать: «Где они [их] взяли и для чего у себя держали?»[524] В 1721 году сурово наказали Семена Игнатьева — брата бывшего духовника царевича Алексея расстриги Якова Игнатьева, за то что Семен взял «письма царевичевы (Алексея. — Е. А.) и держал их у себя». И только потому, что преступнику не исполнилось восемнадцати лет, его лишь высекли батогами и сослали в Сибирь[525].

Обычно при аресте преступника захваченные бумаги сразу не разбирали. Этим занимались уже чиновники Тайной канцелярии, сортируя «важные», «причинные» от тех, в которых «важности к Тайной канцелярии не явилось». Они тщательно изучали отобранные при обыске конспекты даже разрешенных к чтению и хранению дома книг. У пытливого читателя выспрашивали: «На какой конец выписывал ты пункты из книги „О государственном правлении“, клонящиеся более к вреду, нежели к пользе?» Так допрашивали в 1793 году арестованного сочинителя Федора Кречетова[526]. За полсотни лет до этого такие же вопросы задавали в сыске другому большому книгочею — А. П. Волынскому, у которого была большая библиотеки исторических сочинений.

По окончании сортировки составляли протокол: «Августа в 26 день в Канцелярию… взят под караул водошного дела мастер Иван Посошков, а сын ево малолетний Николай в доме ево, Ивановом, под караулом же, и письма ис того дому взяты в помянутую Канцелярию и розбираны, при взятьи писем были канцелярист Семен Шурлов… капрал Яков Яновской, салдат четыре человека… Андрей Ушаков. Секретарь Иван Топильской». Так началось дело знаменитого Ивана Посошкова[527].

Кабинет-секретарь Екатерины I А. В. Макаров, посланный 8 мая 1727 года арестовывать княгиню А. П. Волконскую, первым делом захватил всю ее переписку. Позже, после доноса на нее слуг, в имение Дедово, где она жила, нагрянул посланный верховниками сержант Леонид Воронов, который также постарался сразу же захватить письма и бумаги Волконской. На детальном изучении писем Волконской и ее друзей строилось в мае 1728 года все расследование дела. Особым криминалом верховники признали принесенное доносчиками письмо брата Волконской, А. П. Бестужева-Рюмина, к Абраму Ганнибалу, «писанное цыфирью», то есть зашифрованное. В Сибирь отправили указ, чтобы губернатор тотчас послал к жившему в это время в Селенгинске А. П. Ганнибалу нарочного офицера. Ему надлежало явиться на квартиру Ганнибала ночью и «незапно» обыскать его комнату, забрать все бумаги приятеля Волконской и выслать их в Москву[528]. Заметим также, что каралась всякая попытка придумывать шифры («цыфирную азбуку») и вести с их помощью переписку[529]. Письма и прочие улики пронумеровывали, укладывали в ящики и мешки и их опечатывали[530].

[497] Герман 1866: 1366.

[498] Семевский 1874: 6–7.

[499] Семевский 1884b: 14.

[500] Записка об Артемии Волынском 1858: 142.

[501] Мессельер 1874: 995.

[502] Фурсенко 1912: 50.

[503] Костомаров 1888: 274–275.

[504] Книга записным 1878: 190.

[505] Книга пожиткам 1863: III–IV; Костомаров 1876: 517, 521.

[506] Филиппов 1891: 199.

[507] Чистович 1878: 172–173.

[508] Мессельер 1874: 994–995; Костомаров 1888: 274.

[509] Попов 1912: 557.

[510] Архив князя Воронцова 1871, кн. 2: 4–8.

[511] Источники малороссийской истории 1859: 71–73.

[512] Есипов 1863a, т. 2: 93, 71.

[513] РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 611. Л. 4.

[514] Там же. Л. 4–5.

[515] Там же. Д. 5. Ч. 1. Л. 19.

[516] Филиппов 1891: 170, 204, ср. Есипов 1861, т. 1: 308–309.

[517] Сборник исторических материалов 1873: 211.

[518] Там же: 214.

[519] Акишин 1996: 159–160.

[520] Манштейн 1875: 199–203; Хмыров 1873: 298.

[521] Осмнадцатый век 1869, кн. 1: 96.

[522] Книга записным 1878: 204–205.

[523] Сапожников 1886: 383; Покровский 1987: 240.

[524] Восстание 1980: 251; Восстание 1976.

[525] РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 31 об.

[526] Корольков 1906: 56.

[527] РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 6. Ч. 8. Л. 82, 102.

[528] Шубинский 1904: 959–965.

[529] РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 5. Ч. 1. Л. 18 об.

[530] См.: Чистович 1878: 473.