Собрание сочинений. Том 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого: читать начало книги онлайн

Пятиугольные бастионы были опорными пунктами обороны крепости, их строили по строгим законам оборонной инженерии: в центре – обращенная к противнику фронтальная сторона укрепления («фас»), с боков ее подпирали две стены («фланки»). Впрочем, фасов могло быть и больше, как и фланков, – все зависело от места и целей строительства крепости. Так и возникал угловой пяти-шестиугольник, называемый «люнет», а по-русски – «мысок» или «оголовок». Фасы, то есть лобовые части люнета, прорезались амбразурами – боевыми оконными проемами, которые расширялись внутрь помещения в толще крепостного вала – каземата. Через амбразуры крепостные пушки обстреливали противника. Сами казематы были образованы двумя параллельными крепостными стенами, перекрытыми сверху мощными балками. Над Головкиным бастионом возвышался кавальер – сооружение, с которого можно было далеко обстреливать окружающую местность. Фланки бастиона соединялись куртинами. Перед ними, для укрепления обороны, возводились равелины, напоминающие бастионы, а также кронверки. Кронверк строили на самом опасном для обороны крепости направлении – там, откуда противник легче всего мог подойти к крепости. Вобановы крепости со всех сторон окружала вода. Их строили либо на острове (как Петербург), либо водной преградой становились близлежащие озера, болота, низины, которые наполнялись водой. В итоге любая вобановская крепость оказывалась островной.

Между кронверком и крепостью, а также между бастионами и равелинами прокапывали рвы, а чтобы враг не проник в такой ров извне, строили бастардо – плотину, перемычку с воротами для прохода своих судов и турелью – башенкой, с которой велся огонь по судам и лодкам противника.

Но вернемся на Заячий остров. Первоначально крепость там была земляной. Иначе говоря, ее укрепления были насыпными, а внешняя сторона фасов и фланков выкладывалась дерном. 30 мая 1706 г., в день своего 34-летия, Петр положил первый камень (мраморный куб) в основание Меншикова бастиона[96]. Так началось «одевание» крепости камнем. С 1705 г. развернулись работы и на Карельской (Петербургской) стороне. Здесь по французским образцам подобных сооружений строился кронверк, который огнем со своего бастиона и двух полубастионов был готов отразить нападение неприятеля с Выборгского направления – ведь с этой стороны протока была довольно узкая[97].

Одновременно от кронверка к берегу Большой Невки протянулась система временных укреплений: палисад со рвом и рогатками – врытыми в землю заостренными кольями. Такие же рогатки были поставлены и возле Адмиралтейской крепости в 1705 г. Рогатки на Городовом острове установили уже в начале 1704 г. В ответ на вопрос обеспокоенного Меншикова Ренне писал 18 января 1704 г.: «Рогатки около города и кораблей (стоявших в протоке. – Е. А.) поставлены»[98]. Раньше, в 1703 г., на оконечности (стрелке) Васильевского острова соорудили батарею, которая, вместе с артиллерией крепости на Заячьем, могла вести перекрестный огонь по неприятельским кораблям, пытающимся пройти мимо как по Большой, так и по Малой Неве. Позже, в 1709 г., Петр, как установил историк крепости С. Д. Степанов, задумал создать на юго-западной оконечности Заячьего острова перед Трубецким бастионом еще один кронверк, о чем царь писал Р. В. Брюсу, однако проект осуществлен не был[99].

«В Петербурге спать будем спокойно»

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости – так для простоты буду впредь ее называть), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 г. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями близ материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере, сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»[100].

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости, – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г., в присутствии царя, новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (в переводе со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Сходство с кораблем усиливалось тем, что он был деревянным и он так же боялся огня, поэтому в инструкции коменданту форта давалось предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»[101]. Тогда же напротив форта на самом острове Котлин соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийскими Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина – чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили, когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»[102]. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине, в присутствии Петра, состоялось освящение деревянной церкви «и веселились довольно на Котлином острове»[103].

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в «Походном журнале», «были в Остерии и веселились»[104]. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно[105], однако из письма Меншикова И. Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»[106]. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек. Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль (шпиц)[107]. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А. Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г., во время русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24-пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов. Об этом 7 июля 1704 г. обер-комендант Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скамповеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург[108]. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И. Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев[109].

Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»[110]. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков из судов пригоднее всего галеры. Собственно, с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе, и с годами греки укоренились в Петербурге. (Как тут не вспомнить строку Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) В 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер, в сущности, было сборкой заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного), а также скамповеи и полугалеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок (скамей), на которых сидело по шесть гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скамповеи имели не более 15–19 банок, на каждой сидели по пять гребцов. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710‑х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами: «Осетр», «Лещ», «Карась» или «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых» [111].

Галеры, построенные на Галерном дворе и других верфях, исчислялись сотнями. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скамповеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов [112].

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это не случайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручками. Сложнее всего при гребле было координировать взмахи всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений, – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как сказали бы сейчас) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде: «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники (они постоянно расхаживали по проходу на палубе). Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или уставшего каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Верфь для строительства больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скамповеи – начали строить в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – «Лизетку», как он ее ласково называл. Возможно, дочь царя, Елизавета, родившаяся два года спустя, была названа в честь любимой шнявы отца. В 1716 г., к прискорбию Петра, во время шторма «Лизет» была выброшена на скалы неподалеку от Копенгагена и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки[113]. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных многопушечных кораблей. К концу жизни Петр утвердил программу создания фактически нового флота, состоящего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из‑за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[114]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в 10 милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию». Именно это и произошло уже ближе к лету[115]. Конечно, на местных жителей производили особенно устрашающее впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[116].

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А. А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российский под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше» [117] . На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще, в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный, как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания» [118] . Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божий и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поймали» [119].

Русское воинство в этом отношении мало отличалось от шведского – впрочем, война без грабежей и насилия вообще невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (т. е. поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она, вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка), бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из‑за чрезвычайных обстоятельств [120] . Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полонянников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербурге в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга, сообщал, что в Петербурге женщин и детей повсюду продавали задешево, преимущественно казаки.

Бегство населения из Ингрии продолжалось несмотря на указ Петра разослать по всей Прибалтике предупредительные извещения о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (т. е. в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит» [121] . Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б. П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорцах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода, и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам» [122].

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны: Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И. Г. Майделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»[123]. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного, фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П. М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»[124]. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбургском уезде «шпика», которого генерал И. И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: „Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»[125]. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге – были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости[126].

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П. М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно[127].

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А. И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы<и> из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых салдатом и драгуном не досталось стоять»[128].

Синие мундиры на Выборгской дороге

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А. Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местех те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева на Выборгской дороге, за восемь верст от реки Сестры, неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Майделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

[96] Донесение английского посланника Ч. Уитворта // РИО. Т. 39. С. 279; Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. СПб., 1997. С. 127.

[97] Лебедянская А. П. Кронверк Петропавловской крепости в его прошлом и настоящем // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского Дома ученых им. М. Горького. М.; Л., 1960. № 3. С. 79–80.

[98] АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

[99] Степанов Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 63–64.

[100] Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 283.

[101] Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 20–24; АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 171.

[102] АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 171.

[103] Походные журналы 1706–1709 годов. СПб., 1911. С. 16.

[104] Походный журнал 1704 года. СПб., 1911. С. 10.

[105] Сошонко В. Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 6–7.

[106] Цит. по: Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 154.

[107] МИРФ. Ч. 3. С. 554–555.

[108] АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 72, 99, 117.

[109] Там же. Л. 134–135.

[110] МИРФ. Ч. 1. С. 141.

[111] Богатырев И. В. Галерная верфь Петра I // Судостроение. 1983. № 12. С. 62; Анисимов Е. В. Россия без Петра. 1725–1740. СПб., 1994. С. 109.

[112] Богатырев И. В. Галерная верфь… С. 62–63.

[113] АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 82. Л. 100.

[114] Ведомости времени Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 68 (далее: Ведомости).

[115] Там же. С. 137.

[116] Там же. С. 116.

[117] ПБП. Т. 2. С. 539.

[118] Кепсу С. Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 104.

[119] История крестьянства Северо-Запада России: Период феодализма. СПб., 1994. С. 158.

[120] Кепсу С. Петербург до Петербурга.

[121] Ведомости. С. 4, 8.

[122] Журналы Шереметева. М., 1778. С. 126.

[123] Базарова Т. А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 46.

[124] АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 53.

[125] Там же. Л. 23–24.

[126] Там же. Л. 65, 75.

[127] Там же. Л. 83.

[128] Там же. Л. 24, 103.