Зеленые холмы Африки. Проблеск истины: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Не сомневаюсь.

– Старик, скажите, что значит, когда при рукопожатии берут твой большой палец и тянут его.

– Вас как бы признают кровным братом. А кто тянул вас за палец?

– Все, кроме Камау.

– Вот это да! – пришел в восторг Старик. – Вы становитесь здесь своим человеком. Вас признали. А скажите, вы в самом деле такой необыкновенный следопыт и меткий стрелок?

– Идите к черту!

– А М’Кола тоже проделывал с вами такую штуку?

– Да.

– Ясно. А что, если нам разбудить маленькую Мемсаиб и позавтракать? – предложил Старик. – Хотя я не очень проголодался.

– А я очень. Почти два дня ничего не ел, – признался я.

– Но пиво, надеюсь, пили?

– Это конечно.

– Пиво – та же еда, – сказал Старик.

Мы позвали маленькую Мемсаиб и Карла и весело позавтракали.

Месяц спустя Мама, Карл и жена Карла, присоединившаяся к нам в Хайфе, сидели на солнце у каменной стены на берегу Галилейского[39] моря, завтракали, пили вино и смотрели на птиц на озере. Горы отбрасывали тень на воду, которая была такой спокойной, что казалась стоячей. Стая птиц, которых называют поганками, совершала круги по воде. Я пытался их сосчитать и задумался, почему они никогда не упоминаются в Библии. И в конце концов решил, что писавшие Библию не были натуралистами.

– Не собираюсь я ходить по воде, – сказал Карл, глядя на унылое озеро. – Один раз это произошло – и достаточно.

– Знаете, – сказала Мама. – А я его уже не помню. Не помню лица мистера Дж. Ф. А он так прекрасен. Я все думаю и думаю о нем, но представить себе не могу. Это ужасно. На фотографии он совсем другой. Еще немного, и я совсем забуду его лицо. Уже сейчас я представляю его смутно.

– Вы не должны его забывать, – сказал Карл моей жене.

– А вот я его прекрасно помню. Напишу для тебя как-нибудь повесть об Африке и расскажу там о старине Джексоне.

Проблеск истины

Вступительное слово

В этой истории место и время действия имеют огромное значение – по крайней мере для меня. В Восточной Африке я провел первую половину сознательной жизни – за чтением хроник и литературы европейских переселенцев, главным образом выходцев из Британии и Германии, история существования которых на Африканском континенте не насчитывает и трех поколений.

За сюжетом первых пяти глав сегодняшнему читателю следить тяжело, поэтому необходимо пояснить, какой была Кения в зиму с 1953 на 1954 год.

Джомо Кениата, чернокожий африканец из племени кикуйю, был женат на англичанке, получил неплохое образование и повидал мир. Вернувшись в родную Кению, он организовал и возглавил движение мау-мау, или, если пользоваться терминологией британской колониальной администрации того времени, подбил чернокожих работников на вооруженную борьбу против европейских землевладельцев, якобы присвоивших земли племени кикуйу. Почти как в жалобе Калибана из шекспировской «Бури»:

Движение мау-мау сильно отличалось от того панафриканского движения за независимость, что сорок лет спустя привело к переходу власти в руки чернокожего большинства на территориях к югу от Сахары. Специфика мау-мау определялась главным образом антропологией племени кикуйю. Каждый член этого племени, решивший участвовать в мау-мау, давал страшную мистическую клятву, навсегда прощался с нормальной жизнью и превращался в черного камикадзе, в неутомимый и безжалостный автомат, работающий на уничтожение главного врага – европейского фермера. Наиболее популярным сельскохозяйственным орудием того времени была панга – тяжелый тесак, штампованный из листовой стали на заводах Средней Англии и одинаково хорошо справлявшийся с рубкой кустарника, рытьем ям и убийством. Панга имелась практически у каждого батрака.

Я, конечно, не антрополог, и мое описание мау-мау может не соответствовать действительности, однако оно отражает взгляды приезжих европейских фермеров, их жен и детей. По-своему печален тот факт, что жертвами этой прикладной антропологии становились главным образом не европейцы и их семьи, а местные жители, сотрудничавшие с колониальными властями либо отказавшиеся принять клятву.

Земли, которые племя кикуйю считало исконно своими и на которых в момент написания романа оседали европейские переселенцы, назывались Белыми Высотами. Благодаря приподнятости и обилию воды сельскохозяйственные условия здесь были лучше, чем на равнине, где проживало другое племя, камба. Несмотря на их более чем близкое языковое родство, образ жизни камба сильно отличался от образа жизни кикуйю. Камба были кочующими охотниками и собирателями, а кикуйю – оседлыми земледельцами. Белому человеку культурные различия этих народов проще всего понять на примере двух соседей по Пиренейскому полуострову, испанцев и португальцев. Мы знаем их достаточно хорошо и не удивляемся, что определенные вещи для одних благо, а для других смерть. С мау-мау сложилась похожая ситуация: камба в отличие от кикуйю не видели в ней толку – к счастью для семьи Хемингуэй, иначе и Эрнеста, и Мэри в одну прекрасную ночь зарубили бы пангами их собственные слуги, которым они безраздельно доверяли.

К началу шестой главы тоскливое предчувствие, что на лагерь Хемингуэя вот-вот нападет шайка вооруженных до зубов головорезов мау-мау, улетучивается, как предрассветная дымка под первыми лучами солнца, и читатель наконец обретает возможность без помех наслаждаться повествованием.

Мне как второму сыну выпало счастье много видеть отца, когда он был женат сперва на Марте Геллхорн, а потом на Мэри Уэлш. Помню, летом на Кубе, будучи тринадцати лет от роду, я забрел в небольшой домик, который Марта снимала для них с отцом, и застал родителей сплетенными в одну из тех атлетических поз, что рекомендуются брачными методичками для внесения разнообразия в супружескую жизнь. Я тихонько ретировался, и вряд ли они что-либо заметили. Пятьдесят шесть лет спустя, редактируя роман, я наткнулся на пассаж, где папа называет Марту симулянткой, и та картина встала передо мной чрезвычайно ярко, словно и не было полувекового забвения. Вот уж действительно симулянтка.

В безымянной рукописи Хемингуэя около двухсот тысяч слов, по крайней мере половина из которых – чистый вымысел, так что дневником ее назвать невозможно. Надеюсь, Мэри не очень рассердится, что я столько внимания уделил Деббе, которая в супружеском спектакле Хемингуэев сыграла роль своеобразного черного антипода самой Мэри, образцовой белой жены, всегда и во всем защищавшей интересы мужа и ответившей на его смерть эффектным актом ритуального самосожжения длиной в двадцать пять лет, топливом которому вместо сандалового дерева послужил джин.

[39] Теперь его чаще называют Тивериадским озером.