Кабул – Донбасс: читать начало книги онлайн

Первый выбор Саата пал на флакон с жидкостью цвета «медного» озера в Пагмане. Купорос. Бирюза. Он раскупорил флакон и поднес к мохнатой ноздре. Зажмурился, как кот на солнышке. Амброзия. Прижал горлышко к шее и несколько раз наклонил пузырек. Затем повторил то же действие, но уже со штаниной, с рукавами. Амброзия… В полной мере насладившись ценнейшим подношением, Саат отвинтил крышку термоса, наполнил ее холодным, терпким, тягучим соком граната. Глоток – как вино. Вино памяти. Перед мысленным взглядом возник большой белый дом в Кандагаре. Там двадцать пять лет назад он увидел эмира талибов. Дом муллы Омара. Саат пришел в дом вместе со старшим братом, которому уже тогда бывшие моджахеды присвоили имя – Одноглазый Джудда. Они с эмиром были приблизительно одних лет и оба – зрячие наполовину. То была достойная половина – люди муллы Омара считали, что тот видит вдаль, вширь и, главное, ввысь. Люди истосковались по честности. А что есть честность, как ни зрение ввысь? Эмира тогда знали многие, а Одноглазого Джудду – немногие. И те немногие тоже были убеждены в том, что этот человек видит куда дальше их самих. Ведь только он один увидел возможность царства справедливости как завета Пророка на отдельно взятой земле Кандагара. Но мулла Омар прознал про то, что есть в его рядах Одноглазый Джудда, который звезду свободы разглядел над путем Смертника, а ворота в царство справедливости отворят его руки. Он принесет неверным переживание такого ужаса, который в крохотном сознании человека равен ужасу великой кары. Услышав про это, эмир соизволил, нет, захотел с ним побеседовать.

А Джудда пришел в Кандагар, к эмиру, чтобы разделить с ним свободу и разделить пути к ней. Разойтись. Он взял с собой к эмиру младшего брата, который вместе с ним отправится по избранному им пути к справедливости и свободе – пути мести и ужаса. Но Джудда был умен и уважителен к эмиру. Перед тем, как зайти в приемную к Мухаммаду Омару, он передал Саату флакон:

– Это благовоние. Духи из Франции. Любимое благовоние эмира. Отдай ему, когда зайдешь.

Саат обомлел. Как, неужели высшему духовному лицу талибов, их вдохновителю, победителю коммунистов, аскету – зачем ему духи? И как передать вот эту ерунду Великому Воину? Не оскорбится ли он таким подношением?

– Бери и отдай. Мне для него доставили из Парижа наши враги из Панджшера… – пуще прежнего удивил Саата Джудда. Ради духов поручкаться с панджшерцами Масуда?

Когда дошла очередь Саата подойти к руке эмира, и он, сдерживая колыхание недовольства внутри себя, все же протянул руку с крохотным, размером со спичечный коробок, подношением, он увидел над собой то, чего меньше всего мог ожидать – на суровом, исковерканном лице родилась благостная улыбка. Жестом эмир указал Саату приблизить к его губам ухо и шепнул:

– Молодец. Очень важно часто дарить хотя бы мелочи близким людям. Они будут знать, что мы помним о них и думаем с добром.

На этом аудиенция для Саата закончилась. Она оставила на его сердце рубец. Добро? Зачем оно? Зачем оно здесь, на земле, где множится и множится несправедливость? Чем больше добра, тем больше несправедливости. Добро – это навоз, на котором взрастает и множится несправедливость… Но рубец был как след горячего клинка, оставленный на ледяном… Что это? Что это было?

Саат отставил от себя термос, с силой откатил и персик. Тот угодил в дверь и упал под ноги. «Почему они позволили взять с собой Чеченца?» – вдруг пришло ему на ум. Тут в джип забрался грузный, потный водитель, наполнил салон запахом машинного масла – и поехали…

Христоф Клагевитц, которого афганцы за веселый нрав и щедрость прозвали Валимом, шел в город, взятый талибами. Мысль его возвращалась и возвращалась к увиденному, а оно, как нитка на веретено, наматывалось на острие событий, которые произошли в последние дни. Больше всего его озаботили слова его пуштуна Вали, произнесенные полушепотом перед прощанием. Тот слышал от родственника, который близок с уйгурами, что американский борт накануне улетел почти пустой, в него не брали ни афганцев, ни американских военных. Огромный борт – и пустой? Только один контейнер. Его грузили уйгуры, самые угрюмые и молчаливые служители из тех, кого можно найти в этой стране и за ее пределами. Они его привезли с юга, из Гильменда. «Героин? Три семерки?» – поинтересовался Клагевитц, не став снова раздражать помощника вопросом, насколько надежен его источник, чтобы не услышать про то, что пуштуны из его рода никогда не обманывают… «Героин возят в мешках или в ящиках с маркировкой. А это, устат Валим, небольшой контейнер». «Наверное, какое-то оружие секретное», – предположил немец, хотя сам подумал про другое. «Родственник сказал, это лазер. Им американцы хотели сбивать китайские спутники на Памире», – уточнил Вали. В его голосе прозвучали и снисходительность, и уважение. Все-таки его немец – умный немец. «Устат Вали, ты же меня не оставишь в Германии? Ты попросил, я лечу, ты не забудь про меня», – как обычно, перевернув с ног на голову сюжет с отлетом, замолвил за себя словечко пуштун, и Клагевитц пообещал, конечно. Хотя кто знает, как оно там, в Германии, сложится… В лазер он не поверил. В Гильменде, по его сведениям, находится тайное месторождение урана, которое американцы охраняют, как евнухи – султанский гарем. Также немецкому «логисту» сообщили, что двое пакистанских ученых-ядерщиков зачем-то улетели в Киев. Но куда поступает добытый в Гильменде опасный материал, Клагевитцу никак не удавалось узнать, оставаясь в роли аккуратного весельчака, который ведет дела только в Кабуле и в северных провинциях… К тому же это в высшей степени секретное задание не было получено им от непосредственного начальства. Это была просьба Эриха Кранца. Кранц руководит отделом, который занимается опасными веществами и затеями, которые могут привести к массовому уничтожению. Формально Клагевитц с ним не сотрудничал, однако те, кто долгие годы служат нелегальной разведке, часто пренебрегают формальностями… Тем более, когда непосредственное начальство полностью «под чарами» американцев, и не дай бог наступить им на мозоль, а Кранц, похоже, смотрит на вещи все-таки по-немецки… И про пакистанских ученых, которые появились в Киеве, а затем – в Харькове, Христофу стало известно как раз от связного Кранца… Было это уже в 2018 году. И в том же году его человек, инженер, съездил в Пакистан по делам мирным и вопросам сугубо технологическим. А вернулся – в настроении таинственном, странном. Клагевитц даже заподозрил его в излишнем увлечении гашишем. Инженер шепотом подтвердил о том, что МВР отправила двух крупных пакистанских ученых-ядерщиков на Украину, а переговоры об этом с СБУ вел сам Ахмад Джамшин. «Ого, откуда такие слухи, мой дорогой друг?» – поинтересовался Клагевитц, всматриваясь в зрачки инженера. Ответ же удивил его. Оказывается, об этом лично и при особенных обстоятельствах рассказал уполномоченный правительства Пакистана по использованию атомной энергии. Особенными обстоятельствами было совместное времяпровождение, когда случились и гашиш, и другие приятности. Были и украинские девочки, которых опять же, со слов уполномоченного, привезли сами эсбэушники в качестве подарка. Клагевитц знал – для пакистанских бонз белые молодые девицы в аренду – это очень дорогой подарок. «С чего такая откровенность?» – уточнил он у своего человека. «Так под кайфом был. А когда рассказал, то очень испугался. Кого? Джамшина». Инженер клялся, что ничего ему самому не пригрезилось, не в такой уж нирване они пребывали. Уполномоченный же собственноручно готовил список их лучших специалистов по ядерке двойного назначения.

Ахмад Джамшин – фигура, это не просто генерал МВР. Клагевитц тогда изложил эту информацию в шифровке начальству, хотя отметил, что агент был в измененном состоянии сознания. Это сообщение в Бонне просто оставили без ответа. Но вскоре после этого инженера отправили в Египет, где он погиб под колесами грузовика. После этого случая Клагевитц с двойным усердием занялся просьбой Кранца, связанной с гильмендским ураном. Но продвинуться здесь ему никак не удавалось. В конце 2000-х американцы взяли в Гильменде под свой контроль месторождение урана. Там начались работы. Как и говорил Вали, Гильменд, этот опиумный Клондайк, освоенный британцами, у них там была база, у них там – своя история отношений с местным населением, поэтому «рыжий Роджер» чужих туда не пускал. Но в случае с янки британцам пришлось подвинуться и даже отступить. Пентагон достал из кармана большой кулак. Охрана на прииске американская, водителей завозили из Сирии и Ирана, исключительно арабов, а материал, руду, вывозили самолетами с американской базы в Кандагаре. Рейсы шли в Пакистан. Немцев, французов, голландцев янки не подпускали на пушечный выстрел. Ни журналистов, ни сотрудников гуманитарных миссий. С 2018 года и вплоть до прихода к власти талибов ни одному из людей Клагевитца не удалось туда попасть. А что теперь? Ведь американцы и британцы из Гильменда ушли. Что же с месторождением? Клагевитцу хотелось бы знать это. Ему очень хотелось проверить свою догадку, что теперь его охраной заведуют гвардейцы Саваджа Ханани…

Объект, в узком кругу посвященных названный «Массудом», охранялся на нескольких периметрах. Осман был здесь только второй раз, и прежде, около месяца тому назад, его и его людей дальше «нулевой зоны» не пропустили. Тогда они приехали, как того потребовал их командир, на трех «тойотах». Одна для груза, две – для охраны. Машины были оставлены за оградой с колючей проволокой. Осман прошел за шлагбаум, возле которого стояли не люди, а какие-то безмолвные роботы, вооруженные до зубов. Сзади опытный глаз Османа различил две пулеметные позиции, а на спине он ощутил прицел снайпера. Неплохо… Из глубины территории объекта выполз автобус. Из него вышли несколько штатских – по виду арабы – и молча спустили тележку. На ней крепился ящик. Ящик как ящик. Груз передали Осману молча. Вот и все дела. Затем Осман и его кортеж безо всяких сложностей доехал до границы с Пакистаном, заехал за погранпост без проверки, там на автомобиле были сменены номера на местные, и путь продолжился до военного аэродрома под Кветтой. У ворот Османа и его водителя в первой машине сменили другие люди, такие же безмолвные, как в «Массуде», а он пересел в точно такую же «тойоту» с теми же номерами и на этом автомобиле-двойнике со своим сопровождением вернулся в лагерь боевиков-уйгуров, который располагался неподалеку. Вся операция, от «а» до «я», была отлично подготовлена. (Осман понятия не имел, кем, но это его совершенно не интересовало в отличие от вопроса, что же находилось в ящике. Но об этом спросить в лагере он не решился. Его заблаговременно предупредили: ни о чем не спрашивать.) Так было в прошлый раз. Но сейчас все с самого начала пошло не так. Уже при движении из Кветты, на афганской границе, машины Османа обстреляли какие-то бандиты, даже не талибы. Снаряд, выпущенный из гранатомета, счастливо отскочил от лобового стекла его машины, не разорвался, но автоматная очередь прошила австомобиль из кортежа, ранен в живот и в грудь был один из бойцов. Терять время на него Осман не имел права, пришлось ускорить его прощание с жизнью. В Гильменде, у «Массуда», тоже творилось что-то непонятное. У шлагбаума дежурили не безмолвные люди-роботы, а арабы, которые кричали друг на друга и суетились. Никакими силами Осман не мог их убедить поторопиться. Наконец, откуда-то появился очень злой американец, он с ходу выстрелил в воздух, этим заставив замолчать новых охранников. Затем он наставил автомат на Османа. Его уйгуры, в свою очередь, выскочили из машин со стволами наперевес, так что едва не случилась перестрелка. С большой задержкой все-таки Осману передали груз в ящике, но, вместо того, чтобы везти его прежним маршрутом, американец велел ехать не в Кветту, а прямиком в Кабул, в аэропорт. После долгого спора Осману пришлось подчиниться, потому что американец объяснил ему, что границу с Пакистаном могут в любой момент закрыть какие-то «чужие», а, кроме того, показал ему знак власти. Для успокоения Османа, который Кабул и его окрестности знал слабо, американец дал четырех сопровождающих на собственном автомобиле. «Они – твой пропуск. Нигде не останавливаться, стрелять по всему, что попытается вас остановить». Вот эти сопровождающие были, как и положено, по мнению Османа, молчаливы и вооружены не только автоматами. На турели был пулемет, на заднем сиденье – гранатомет современного русского образца. Таким можно и танк подбить. Кто были эти бойцы, для Османа так и осталось загадкой. Узбеки? Может быть. В Кветте ходили разговоры о том, что американцы в Узбекистане тренировали группу узбеков для специальных заданий. Но почему тогда они сами не отправят груз? К чему было тащить его людей из Пакистана? У американца Осман рискнул спросить про это, а также поинтересоваться, что же в ящике. Ну, раз арабы у шлагбаума болтливы, отчего и ему не спросить? К его удивлению, американец сменил гнев на милость и ответил. Для отправки у них на объекте не хватает людей, нельзя ослабить охрану. Можно вертолетом, но есть риск, что собьют «чужие». В стране бардак, армия снимается, палит кто попало и куда попало. А в ящике – лазерное оружие, которым будут сбивать китайские спутники. А со спутников китайские разведчики хотят выслеживать уйгуров и прослушивать их разговоры. Никакой тайны в этом нет… И Осман поверил. Над головной машиной был вывешен белый флаг «Талибана», и понеслись. Дважды их попытались остановить талибские же патрули, но увидав торчащий ствол гранатомета, передумывали. Однако ближе к Кабулу возникло другое препятствие – сплошная пробка на дорогах. Такое впечатление, что весь Афганистан на грузовиках, на легковушках, на телегах и на ослах устремился в столицу поглазеть, как оттуда бегут американцы. Или улететь вместе с ними на коврах-самолетах. Возможно, люди и сами про себя толком не знали, поглазеть или улететь… Еле-еле растолкав транспорт, Осман и его бойцы с огромным опозданием все же добрались до аэропорта, сняли флаг, заехали в зону, которую охраняли афганцы и американцы. «Узбеки» убедили охрану пропустить их. Пока они вели переговоры с афганцами из оцепления, один пуштун-спецназовец наклонился к окну машины и спросил у Османа, что за груз он сопровождает. Осман решил не выдумывать и сказал как есть: лазер. Пуштун покачал головой и отошел подальше… В зоне ящик перегрузили в небольшой американский военный автомобиль. Осману такие не встречались. Самолет-транспортник стоял «на парах», на полосе. Осман получил в руки деньги от американского же офицера. На этом его работа закончилась. Осталось выбраться из безумного города и пробиться через границу в лагерь или переждать в запасном лагере, под Кандагаром. Такое решение Осман мог принять сам. С «узбеками» их пути там же разошлись. По разумению Османа, им до́лжно было вернуться на объект. Кое-как уйгуры вытолкались из Кабула и взяли курс на Кандагар. Осман вздохнул свободнее, когда большой город остался далеко за спиной – чем дальше, тем дышалось свободнее. Но на полдороге к Газни Осман испытал беспокойство того свойства, которое никогда не возникает без причины, но причину которого ты узнаёшь позже. Если выживаешь. Осман был знаком с этим спутником войны и приказал остановиться и продолжить движение после того, как оружие будет взято наизготовку. Трасса была пуста, и тут Осман увидел автомобиль, который быстро приближался со стороны Кабула. Он не столько узнал, сколько угадал его издалека. Что-то забыли ему передать «узбеки?» Кортеж остался в ожидании на обочине, уйгуры сидели по машинам. Только сам Осман вышел и встал за раскаленным капотом, в мареве, вдыхая парящийся воздух. «Узбеки» на своем болиде сбавили ход, но не остановились, а проехали мимо и уже там развернулись со свистом и скрежетом тормозов. Осман разглядел корпус гранатомета и упал. Кто-то из его людей оказался начеку и успел дать очередь, но вооружение «узбеков» давало им несомненное превосходство. Две машины подпрыгнули и вспыхнули одновременно после попадания в них гранат, а пулеметчик с близкого расстояния уже превращал в решето машину Османа. Осман, однако, успел откатиться и пустить россыпь пуль в сторону «узбеков». Он бы сумел допрыгнуть до придорожных камней и попытаться скрыться в горах – поди его там возьми, уйгура при автомате! Но у «узбеков» в запасе имелся сильный аргумент – снайперский прицел. Пуля попала точно в колено…

Когда с людьми Османа было покончено, «узбеки» быстро переоделись в черное, взяли черное знамя и на его фоне засняли, как один из них отрезает Осману голову. Кровь брызнула на белый талибский флаг, брошенный на землю. К вечеру запись была выложена в сеть Всемирной паутины, полной сообщениями о немыслимой и полной победе талибов над американцами.

Глава 3

Встреча в Мейфэре. Кальтерберг и Балашов

Швейцар в отеле – один из самых богатых людей мира. «Представь себе, сколько стоит билет в хороший театр, где актеры – звезды со всего света. А перед тобой этот театр – каждый божий день, и ты за это не платишь, а получаешь зарплату, – любил шутить еще отец Алистера Керри. – Но есть нюанс, – добавлял он, щупая широкими подушечками пальцев рыжий щетинистый ус. – Нужно научиться разбираться в людях, чтобы наслаждаться игрой звезд на сцене. Нужно читать газеты, чтобы знать либретто. И нужно уметь молчать. За молчание в нашем мире платят больше, чем за разговорчивость».

У Алистера Керри нынче выдался спокойный день. Швейцар роскошного отеля «Дорчестер», что возвышается в престижном лондонском Мейфэре, в течение нескольких дней наблюдал странные и бурные перемещения на сцене своего собственного, персонального театра, но вот в представлении наступил антракт.

Алистер поднес к кончику носа ладонь, собранную в лодочку, и понюхал плоские подушечки собственных пальцев, похожие на пальцы отца. С тех пор, как в лобби отеля запретили курить, у него выработалась эта привычка – пальцы до сих пор мило пахнут индийским табаком, крупным и душистым.

Немолодой мужчина снова глубоко вдохнул, неспешно огладил ладонью усы и, оставив мыслью отца, бросил взгляд на страницу утренней газеты «Дейли мейл». Смотрел он туда не просто так и не по привычке, а потому, что искал разгадку тому, что происходило на его собственных глазах в лобби «Дорчестера». Сейчас под высокими сводами потолка воцарилось привычное размеренное благообразие. Только трое задумчивых молодых людей в модных темных костюмах с портупеями под мышкой напоминают о свистопляске последних двух дней. А со слов горничной Дженнет, на каждом этаже – такие же манекены. Накануне и позавчера гостиницу заселяли шумные, суетливые люди, мужчины и женщины, белые и посмуглее, с чемоданами и с рюкзаками, в кроссовках и в дорогих штиблетах, – но в чем-то одинаковые, как одинаковы все часовые механизмы с ручным заводом. Они расселились на двух верхних этажах, а нынче, поутру, разом выехали. Хотя за номера заплачено до завтра. Вместо них вселились другие, их мало, зато секретарей и охранников – много. Одного из гостей Алистер раньше уже видел на фотографии в газете. Это был русский, и с ним была связана какая-то громкая история, но Алистер не может вспомнить, какая именно. Знаменитый русский заехал в Дорчестер, а в утреннем выпуске «Дейли мейл» ни слова не сказано о его визите в Лондон. Странно и увлекательно!

Алистеру не приходится пока жаловаться ни на память, ни на робость. Можно предложить Дженнет подойти к молодому человеку, тому, что выглядит поумнее, и наивно задать вопрос, на который хочется узнать ответ. Разное можно сделать, опытный швейцар – хитрее охранника. Но Алистеру так не интересно. Ему важно найти ответ именно в газете, в бульварной лондонской газете, на которую он привык полагаться, как на подругу, ветреную и потому самую надежную. Что может быть надежнее ветрености на длинных забегах по жизни…

Алистер Керри не ошибся. В одном из номеров «Дорчестера» собрались весомые, серьезные люди. Их трое. Охране каждого из них могли бы позавидовать президенты небольших европейских государств, а уж мерам безопасности эти трое придавали значение не меньшее, чем члены Большой Семерки. На встрече настоял Кальтенберг. Тот самый Дмитрий Кальтенберг, чье изображение в газетах не раз и не два встречалось Алистеру Керри. Речь в статьях могла идти и о покупке русским нуворишем комплекса домов в лондонском предместье, и о тяжбе, которую он вел во Франции против правительства лягушатников за какие-то рудники в Африке, и о его жене, которая отсудила у него кусочек мизинца – несколько сотен миллионов фунтов. Тот самый Кальтенберг, который некогда объявил войну злобному Кремлю. Если бы Алистер Керри доверял не только лондонским газетам, но и регулярно почитывал бы немецкую или бельгийскую прессу, попивая чай или даже виски, он бы узнал и гостей Кальтенберга, также прибывших в «Дорчестер» нынче поутру. По меньшей мере, одного из них. Казахского оппозиционера Кайрата Алоисова любит пресса в Европе. Она его привечает и за обещание погнать старых советских бюрократов из их президентских кресел по всему СНГ, и за нашумевшую историю его бегства из Италии, прямо из-под суда, и роскошных юристок, которыми он аранжирует свои выступления перед журналистами и встречи с деловыми партнерами. Впрочем, Алоисов, махонький смуглый и юркий человек с непомерными белыми, словно побеленными ушами, прошел в лобби отеля в окружении такой плотной группы крупных мужчин, что за их спинами швейцару его было не разглядеть. «Израильтяне. Мистаарвим», – оценил он спутников этого человека. Таких Керри здесь видел не раз, а начальник охраны отеля как-то сказал, что раньше в Европе ценились гвардейцы-швейцарцы, теперь же их место заняли израильтяне из «Мистаарвима». Керри не знал такого слова, но оно ему понравилось и запомнилось. Швейцарцев он недолюбливал.

Третьего – старого русского богатея Ивана Разина – Алистер лицезреть не мог, потому что тот заехал в гостиницу в ночное время, когда швейцар отдыхал в своем домике в Честере. К тому же лицо Разина обычному жителю Европы известно мало, и даже в России уже не всякий студент вышки вспомнит, как выглядит этот некогда могущественный хозяин заводов, домов, пароходов, стоявший за плечом тогдашнего Первого лица. Этот рослый, все еще дородный и редко выходящий из себя мужчина в молодости едва не стал актером и боксером. «В Америке такие, как я, становятся президентами, – все еще шутит он, – а в России – диссидентами». Поговаривали, что за Разиным водится одно странное свойство – он не оставляет тени и не отражается в зеркалах.

Пока Алистер Керри пребывал в своих мыслях, вызванных покоем, воцарившимся этим утром в его мире, один из номеров «Дорчестера» стал ареной встречи трех очень богатых и ценящих себя мужчин. Банковал Кальтенберг. Он стоял у круглого, гладко отполированного стола, расположившись спиной к окну, из которого можно было видеть верхушки деревьев Гайд-парка и колесо обозрения. (Это колесо задало головную боль службе безопасности олигарха, и поэтому окна, стены, даже потолок были обклеены тончайшей пленкой, микширующей колебания звука и света. Ей надлежало свести на нет возможность прослушки.) Хозяин встречи, шестидесятилетний человек с тяжелым двойным подбородком, с залысинами на высоких висках (залысины уже не удавалось скрыть стрижкой, оставившей от некогда пышных и красиво седеющих волос коротенький ежик), с крупным массивным носом и быстрыми, кажется, ни на ком не останавливающимися глазами, обратился к своим гостям с небольшой речью. В крепкой крупной ладони он сжимал хрустальный бокал с темным густым напитком. Нынче он выглядел уставшим и старше своих лет.

– Други мои, нас стали забывать враги и недооценивать партнеры. И это мне не нравится. Потому что в этом есть и наша вина.

Кальтенберг замолчал, взвесил бокал и сделал небольшой глоток. Его взгляд на один миг коснулся седых волос сидящего в углу, по левую от него руку, благообразного Разина и чуть дольше остановился на лице Алоисова. Они – Кальтенберг и Алоисов – знали не только друг о друге, но и друг друга достаточно давно для того, чтобы хозяин смог прочесть на яйцевидной недоброй маске лица крохотного казаха выражение легкой досады. А как же – казах настаивал на том, чтобы во встрече приняла участие его пассия, красивая ветроногая украинка Олеся, которая ушла к нему от весьма небедного тоже человека с Банковой[23], и от двоих детей, нажитых с тем шлемазелом. Таких, как Алоисов, в Казахстане называют понтярщиками. Но на понтярщика миллиардер Алоисов и не подумает обидеться. Наоборот, понтярщик ему льстит – зачем жить, если не понтоваться? Ну чем бы помешала Олеся! Она там, на Банковой, такого наслушалась, такое перевидала… И что? Что с того, что у Кальтенберга нет такой модельки с фасоном по левую руку, а Разину вообще пора думать о вечном? Старый мамонт не хочет, упрямится, а пора… Но Кальтенберг возомнил себя великим заговорщиком и конспиратором. Алоисову пришлось подчиниться, Олеся осталась в Париже, но скрыть обиду ему не удалось.

Алоисов ревновал к авторитету Кальтенберга среди европейцев и американцев, хотя считал себя умнее, решительнее и даже богаче, несмотря на чреду неудач и скандалов, которые в последнее время преследовали казаха. Но их, эти неудачи, он считал следствием своего комбинаторного таланта и жизненной активности, а Кальтенберга в своем кругу называл «удавом в кипе». Потому начало речи, это ненужное слово «други», задело его, он счел, что Кальтенберг таким образом намеренно его дразнит, дергает за ухо. Уши – его слабое место, еще в школе за них его дразнили слоником и даже слонопотамом. Уже тогда в нем проявилась страсть к обладанию «чужими» высокими красавицами.

– Да, наша вина, – продолжил человек с серым свинцовым подбородком, верный своей манере повторяться и не торопиться, – мы стали не интересны. Мы вроде как при делах, а лузеры. Можно подумать, что у нас стерлись зубы и подсохли мозги. Наши друзья уже открыто воюют с преступным режимом, а мы не можем организовать дееспособную «пятую колонну» в России. Пока вышло одно баловство и транжирство. И даже в несчастном Казахстане не можем.

Метя этими словами в Алоисова, он на этот раз спицей взгляда наградил Разина, но тот как будто спал с открытыми глазами. Впрочем, Кальтенберг знал манеру Разина притвориться дремлющим. Когда в ранние 90-е при Разине закатывали людей в асфальт, тот тоже прикрывал веки. Кальтенберг уверен, что Разин слушает его сегодня внимательней, чем слушал бы собственную бабушку. Хозяин встречи знал, что ищейки с Лубянки докопались до тех активов, о которых никто не должен был знать, кроме, конечно, ФБР.

– А я не собираюсь встречаться с вечностью, не куснув как следует нашего кремлевского друга за его неблагодарность лютую. Нет, куснуть – не то слово. Хочу откусить нос, ухо или… Он задумался и не стал договаривать, что же именно он вознамерился оттяпать.

Разин, не подымая век, улыбнулся. Ему нравилась особенность давнего знакомого никогда не произносить бранных слов. Сам он любил запустить в речь крепкое словцо, как пиранью в аквариум. Почему нет? Но не как Алоисов, этот – сыпет матом как маменькин сынок, попавший в дурное общество. Самоутверждается, черт нерусский. Все мечтает на чужой спине в Астану въехать, «папой» стать.

А Кальтенберг продолжил свою речь:

[23] На ул. Банковая в Киеве расположена резиденция президента Украины.