— Атаман. Поднимайся.
Послышались тяжелые шаги по палубе — Бурилом подошёл к надстройке.
— Видишь чего? Темень же, хоть глаз коли.
— Развилка справа. Шагов через сто. Поворот в наш рукав.
Бурилом помолчал. Радим слышал, как он скребёт пятернёй бороду.
— Не путаешь, Ярик? Ночью с воды любой яр за протоку сойдёт.
— Широкое русло, Бурилом. Вода другая пошла. Наша своротка, точно говорю.
— Ну веди. Если на мель тушу посадишь — всем скопом толкать будем.
— Не посажу.
Ярик чуть повысил голос:
— Правый, в пол-весла! Левый, навались! Ломай ход!
Огромный корабль натужно скрипнул, сопротивляясь струе, и начал медленно заваливаться вправо. Сзади тут же взвыл Щукарь:
— Куда крутишь, окаянный⁈
— По следу иди, дед! Не отставай!
Корабль втянулся в новое русло. Течение вдруг ослабло, отпустило днище, и грести стало вполовину легче. Сила шумно втянул воздух носом и поморщился:
— Гнилью потянуло. Болото тут, что ли?
Радим тоже почуял. Вместо свежего запаха большой реки откуда-то сбоку потянуло стоялой водой.
— Куда он нас прёт? — пробормотал Сила. — Места-то гиблые…
— Заткнись и тяни, — сухо бросил Клещ, сидевший через проход.
— Так ни черта ж не видно.
— Потому и идём. Дальше Прорва. Сюда княжьи псы не сунутся. Кормчий знает куда вести.
Шли долго. Радим грёб уже на одном упрямстве, просто падая телом на весло и откидываясь назад. Под тряпкой на ноге снова закровоточило.
Бурилом снова подошёл к корме.
— Ярик. Люди кончаются. Долго ещё?
— Тут она, Атаман.
— Где «тут»? Камыш один вокруг.
— Справа старица. Стена камыша, а за ней заводь глубокая.
— Правый борт, суши! — тут же рявкнул Бурилом. — Левый, табань мягко!
Корабль клюнул носом. Борта с сухим, громким треском впоролись в густые заросли. Тростник здесь стоял плотной стеной, в два человеческих роста. Сухие, жёсткие стебли безжалостно хлестали по бортам, царапали дерево, с громким шелестом сыпались трухой на головы гребцам.
Радим непроизвольно втянул голову в плечи — казалось, они лезут в саму пасть огромному речному чудовищу. Тьма вокруг стала почти осязаемой. В ней шуршали встревоженные птицы, с плеском уходили в глубину какая-то живность. Учан полз сквозь стену медленно, как неповоротливый слепой жук. Одно спасало: Кормчий гнал тушу уверенно, ни разу не запнувшись, и его спокойствие на руле передавалось ватаге.