Мы с Сергеевичем продолжили работать с онкоцентром, куда активно стали привозить больных из соседних регионов. Часть из них приезжали сами, прослышав об успехах пермяков. Главврач центра гордился своим достижением, обратив всё в свою пользу, хотя, как и раньше, безнадёжные больные покидали больницу. Мы с оперативником тихонько посмеивались, не хвалясь лечением людей. Наоборот, посчитали, что такое положение работает нам на пользу. Сергеевич продолжал работать юристом в центре, получая информацию из первых рук. В таком ритме мы проработали до середины 1989 года, каждый квартал повышая плату за услуги вместе с зарплатой сотрудников.
К этому времени, в чём мы сошлись со старым оперативником единодушно, с детей мы перестали брать деньги за лечение. К середине лета всё-таки случился давно ожидаемый провал. На наш кооператив вышла милиция. Долго держали у себя изъятые при обыске документы. Потом придрались к договорам консультации, обвинив меня в неполном медицинском образовании и завышенных ценах за «консультации». Мой адвокат попросил привести хоть одного клиента, недовольного ценами. Не знаю, каким образом, но следователь предоставил показания трёх клиентов, со средними стадиями рака. Якобы они уплатили за консультации, будучи совершенно здоровыми. Получается, мой кооператив занимается мошенничеством.
Тогда адвокат заявил ходатайство о проверке всех троих на наличие заболевания, которого якобы у них не было. Договора, правда, были оформлены на запойного врача, именно его подпись и стояла на документах, но привлекать к уголовной ответственности решили меня, как руководителя кооператива. Как говорится, прав тот, у кого больше прав. Полагая, что я впал в отчаяние, двое оперативников службы БХСС (отдел борьбы с хищением социалистической собственности) откровенно мне предложили свою «крышу». Им надоело жить на одну зарплату на фоне богатых кооператоров и подрастающих вымогателей. Поэтому мне предложили за скромные двадцать процентов дохода решить все проблемы с милицией. Не только прекратить уголовное дело, вернуть все изъятые документы, но и прикрывать меня в случае «наезда» уголовников. Зря бэхээсэсники такое сказали, по опыту знал, что от уголовников они никого ни разу не прикрыли. Слабоваты они для таких дел.
Тем более, что кооператив обвиняли в мошенничестве против обычных граждан, а налоги мы исправно платили. Никакого хищения социалистической собственности не было, строго рассуждая. Но в нынешнем беспорядке меня вполне могли осудить по принципу — прав тот, у кого больше прав. Тем более их дела рассматривали одни и те же судьи, что наводило на мысль о доле с добытых средств. В эти времена у судей зарплата была смешной, меньше, чем у сержантов милиции. Я взял время подумать. Расслабившиеся бэхээсэсники (сотрудники БХСС) рискнули выполнить ходатайство адвоката и провести анализы у заявителей, чем были шокированы. Все трое заявителей оказались с неоперабельными опухолями. А у следователя, ведущего моё дело, вспухли крупные фурункулы на лице и теле. Следователя заменили, но и у того после моего очередного допроса полезли фурункулы. Оперативников одолела аллергия с изнуряющим зудом и сыпью.
Озверевший начальник следственного отдела подписал обвинительное заключение сам, не допрашивая меня, и отправил моё дело в суд. Сам же слёг в больницу на операцию по проблеме мочеполовых органов. Все три месяца следствия никого лечить я не мог, хорошо, хоть массажом удавалось заниматься, чтобы не растерять клиентов. За время следствия онкоцентр снова заполнился больными. Более того, начались первые смертельные случаи. В ожидании суда, я продолжал массажировать и скупал доллары, благо это уже не считали преступлением. Хотя официально валютную статью не убрали из уголовного кодекса. Сергеевич тоже скучал, он шёл по делу свидетелем и понимал моё состояние.
Судьи, после некоторого раздумья, вернули уголовное дело на меня обратно в милицию для дальнейшего расследования. Сергеевич объяснил мне тем, что у председателя областного суда выявили опухоль на поздней стадии. Но время оправдательных приговоров пока не пришло, я и сам это знал. На моей старой памяти, оправдывать подсудимых судьи начали в начале-середине девяностых годов, после развала партийной системы. Дело милицейские следователи приняли к производству, но ничего по нему не делали. Даже подписку о невыезде с меня не сняли. Потому я продолжал заниматься массажем, его в уголовном деле никто не запрещал.
Ни малейшего желания возвращаться к лечению больных у меня не появилось. В институте я перешёл на четвёртый курс, надеясь благополучно его закончить. Тут мне и ударили обухом по голове, почти в прямом смысле. Ранним утром на исходе сентября ко мне приехали бэхээсесники и увезли в следственный изолятор. Прокурор подписал постановление на арест, чтобы я не смог скрыться от суда и следствия. Хотя статья, которую мне инкриминировали, предусматривала всего три года лишения свободы. Сопротивляться я не стал, пусть с моими способностями мог сбежать ещё по пути в изолятор. Не хотелось снова быть в розыске и скрываться, когда столько сил и времени потратил на получение медицинского образования.
При свидании с адвокатом попросил его ходатайствовать в институте об академическом отпуске, и добиться прекращения уголовного дела против первого хозяина моего тела, молодого оперативника Сергея. Срок давности по его статье уже вышел. Чтобы его убрали из числа разыскиваемых преступников. Молодой адвокат, взявшийся за моё дело через полгода адвокатской практики, удивился. Но парень был шустрый и быстро отрабатывал свой гонорар. Мне же немного пришлось подраться с сокамерниками, которых явно науськали оперативники, вымещая злость за практически разваленное уголовное дело на меня.
Мои старые эксперименты с укреплением кожи тела здорово помогли, чтобы выжить, когда уголовники, принудительно во время драки нырнувшие головами в отхожее место, решили меня убить, чтобы скрыть позор своего положения. Выбрав момент, один из них ударил меня заточкой в спину, но лишь царапнул кожу. Второй раз ударить ему я не дал. Дубаки (так называют контролёров ИВС), ворвавшиеся на мой стук в двери камеры и крики «убивают», рассчитывали увидеть меня с распоротым животом. Именно они пропустили в камеру уголовника с заточкой по указанию начальства. Каково же было их удивление при виде невредимого меня, в то время как мой незадачливый убийца лежал головой в унитазе, зажав в руке заточку, не пытаясь подняться на ноги.
Меня на всякий случай отправили в карцер, а вся смена охранников утром не вышла на работу из-за внезапного расстройства желудка. И страдали они ровно те семь дней, что я провёл в карцере. Осторожный кум (заместитель начальника ИВС по оперативной работе) после карцера не стал со мной встречаться, на всякий случай, хотя в обязательном порядке должен проводить воспитательную беседу со всеми нарушителями. Меня перевели в камеру на двоих, но оставили одного, несмотря на нехватку мест в СИЗО. Там я проваландался без всяких следственных действий больше месяца. После чего запросил свидание с адвокатом, срок моего ареста заканчивался, появилась возможность выйти на свободу, хотя бы на время.
Глава 15
Снова в розыске
Адвокат меня порадовал прекращением уголовного дела против молодого оперативника, о чём он сообщил его матери. И, по моей просьбе, рассказал ей, что сын жив, здоров, но не хочет возвращаться в город. Вопрос с академическим отпуском адвокат тоже решил положительно. А когда пытался прекратить уголовное дело в отношении меня, меня и арестовали по настоянию оперативников с начальником милиции, потому как прекратить уголовное дело с арестантом практически невозможно. К тому же показатели у здешнего отдела БХСС были достаточно низкими. Мы обсудили с моим защитником некоторые возможности, которые предоставлял нам закон, и заявили ходатайство о рассмотрении дела в суде, мотивируя это не только незаконностью ареста, но и превышением всех сроков содержания в СИЗО. Были такие нюансы в законе. Срок постановления о моём аресте истекал через пару дней, сейчас, прокурор обязан был продлить мой арест либо выпустить на свободу. Обговорили действия адвоката, с учётом волны либерализации и гласности, захлестнувшей СССР. Я вернулся в камеру, ждать результатов. В тот же вечер прокурор, подписавший постановление о моём аресте впервые ощутил боль в низу живота.
Мой же адвокат, Андрей Петрович, записался на приём к председателю областного суда, чтобы на следующий день разъяснить тому всю скрытую подоплёку моего ареста.
— Николай Васильевич, мой клиент обладает редкими способностями иногда излечивать онкологию в поздней стадии. Однако, из-за высосанного из пальца уголовного дела, почти полгода не работает. Проверьте дело, оно совершенно надуманно, это лишь зависть оперативников и следователей к большим доходам кооператива. Офицеры милиции откровенно требовали у моего подзащитного двадцать процентов дохода кооператива, а добились ареста только после отказа платить вымогателям. Проверьте уголовное дело сами, там всё очевидно, какое мошенничество, если нет ни потерпевших, ни ущерба?
К этому времени потерпевшие давно лечились в онкоцентре, передав адвокату заявления о своём отказе от первоначальных показаний. Они осаждали прокурора, прося выпустить меня на свободу, рассчитывая на лечение у меня вновь. Эти новые показания потерпевших адвокат и положил на стол председателю областного суда перед тем, как покинуть кабинет. Председатель суда, тоже принимавший обезбол от аналогичной болячкой, начинал осознавать безнадёжность своего положения. После недолгого раздумья, он позвонил секретарше, велев немедленно запросить дело по Кузнецову Фёдору.
Именно эта ситуация, продуманная и просчитанная по часам мной и адвокатом, повлияла на освобождение. Без уголовного дела следователь по моему уголовному делу спохватился продлить срок ареста в последний день. Он же человек, да имевший в производстве шесть или восемь уголовных дел с разными сроками. Вот и не уследил, когда оставались только сутки, чтобы продлить срок содержания под стражей. В большинстве случаев прокурор вполне успевал с подписью, чтобы арестант оставался под арестом. Но вмешались наши с адвокатом интриги.
Во-первых, именно в этот день с утра прокурор отправился в больницу, и был госпитализирован. Настолько срочно, что не успел никому сообщить, а сотовых телефонов не было, его сразу стали готовить к срочной операции, выбив из мыслей все оставленные на столе документы. Потом отвезли в операционную, после которой пациент очнулся лишь утром следующего дня, с типичными после наркоза провалами памяти.
Во-вторых, к дверям следственного изолятора, где содержали арестованного Кузнецова Фёдора, с раннего утра собралась небольшая толпа, собранная адвокатом и Николаем Сергеевичем из родственников клиентов-больных. Всё, как положено, с плакатами и мегафонами, только вместо лозунга «Свободу Юрию Деточкину» звучали слова «Нет произволу! Свободу невиновному врачу! Исполняйте закон и освободите человека, у которого срок ареста закончился!» Всю эту красочную «волю народа» снимали не только фотографы из трёх местных и одной центральной газеты, но и левый оператор на видеокамеру. Сергеевич подсуетился, надеясь, подать материал в центральные телеканалы.
В-третьих, моё уголовное дело зависло в пути между следственным отделом и канцелярией областного суда. А без наличия уголовного дела и, хотя бы устного указания самого прокурора, все его заместители побоялись продлевать срок содержания под стражей Кузнецова. Тем более, что по прокуратуре давно гуляли слухи, запущенные Николаем Сергеевичем, что в моём уголовном деле замешен корыстный денежный интерес бэхээсесников.
Это не считая многочисленных ходатаев к прокурору и начальнику следственного отдела из родственников больных. Мы с юристом старательно распускали слухи, что до прекращения уголовного дела никакого лечения не будет. Лекарь-то арестован, о каком лечении может идти речь? Потому и отстранилось большинство начальников в милиции и прокуратуре от участия в этом деле. Да ещё физиономии следователей и оперативников, причастных к делу, меченые угрями и сыпью, говорили сами за себя. Все эти события, сложившиеся в один день, и привели к ожидаемому результату. В своей жизни мне приходилось встречать подобные случаи, потому и решился добиться нужного результата вместе со своими единомышленниками.
Не только Николай Сергеевич, но и адвокат Андрей Петрович был максимально заинтересован в нашем успехе, не обязательно из-за крупных гонораров, но и от общественного резонанса уголовного дела. Он понимал, что после выигрыша в нашем деле, известность его, как адвоката, станет максимальной, в Перми точно, а возможно и по России. Неплохое начало карьеры адвоката. Так и вышло, как мы планировали. Руководство СИЗО за час до окончания срока моего ареста принялось звонить по всем инстанциям. Никто не мог твёрдо ответить, продлён арест у Кузнецова или нет. Ни прокуратура, ни милиция. Все боялись принять ответственность на себя, что вы хотите, люди боялись даже партийного выговора.
А тут, на фоне гласности и демократии, можно было и своё кресло потерять, не только получить выговор с занесением в личное дело. Тем более, для всех ответственных руководителей дело Кузнецова было совсем чужим. Не подсуетились сотрудники БХСС материально заинтересовать никого, кроме следователей и прокурора. А те, как раз, вышли из зоны доступа, как сейчас говорят. В результате меня вывели из камеры, привели в отстойник, медленно-медленно оформляя документы об освобождении. Руководство СИЗО до последней минуты надеялось, что привезут документы о продлении срока содержания под стражей. Но когда у ворот следственного изолятора стали кричать и скандировать лозунги, меня, наконец, выпустили из СИЗО.
После дежурных обнимашек, Николай Сергеевич вытащил меня из рук особо активных демонстрантов. Отвёз в пустующую квартиру, где я смог вымыться в ванной и переодеться.
— Едем к Лизавете, — такими словами я сел в машину юриста.
— Может, не стоит? Надо срочно уезжать из Перми, пока не подписали новый арест, подписку о невыезде официально тебе не объявили. Надо использовать такую законную возможность скрыться из города, — напомнил Николай Сергеевич и без того известные мне тонкости.
— Согласен, десять минут поговорю с Лизаветой и уедем. Кстати, куда? — Повернулся я к давно ставшему другом своему сотруднику.
— На твой выбор, Кировская или Свердловская область. Лучше в Свердловск, там людей больше и проще скрываться. — Пожал плечами отставник.
— Тогда в Свердловск, но сначала к Лизе. Заедем за цветами?
Мы купили два огромных букета цветов, с трудом удерживая которые, я постучал в двери квартиры Лизаветы. Формально рабочий день, но я не сомневался, что она с матерью дома.
— Здравствуйте, — раскланялся я с вышедшими в прихожую женщинами. Вручил по букету цветов каждой и зашёл в квартиру, закрывая локтем руки входную дверь. Не выдержал и сразу решился на продуманную долгими ночами в камере фразу: