Октава: читать начало книги онлайн

Тишина светлая-светлая, покой, затишье… Странно я говорю: покой. А сама тревожусь и боюсь. Как же так? Не знаю. Знаю только, что это правда. Я и тревожусь, и живу в светлой тишине и светлом покое. Воздух прозрачный. Солнце нежное-нежное, совсем почти неощутимое, а все-таки оно ласкает, как в нашем Доме – бестелесно, небесно, прозрачно…

Конечно, я больна. Что-то во мне не в порядке. Но я не сомневаюсь, я уверена, что это пройдет. Не знаю как и когда, но знаю, что непременно будет снова долгий и светлый праздник. А пока – вот так. Пока что-то больное бродит во мне. Так, наверное, надо.

Нужно ли, чтобы я думала сейчас о смерти? Я думаю о ней очень много, по-разному и с разных сторон. О своей. О твоей. О нашей. О смерти каждого отдельного чужого, незнакомого человека.

Роптать нельзя. Я не только знаю это, но мне и незачем это помнить: ропота нет в моей душе. Умирают все.

Мне кажется, что я уже не так отчаянно боюсь, как боялась совсем недавно. У меня это получилось как-то само собой, но я перестала лихорадочно бояться за себя, жалеть себя, успокаивать себя. Теперь мне редко приходят в голову мысли о моей судьбе, и от них легко отмахнуться.

…Не знаю, как будет дальше, но сейчас нет ни лихорадки, ни экзальтации. Есть какой-то новый для меня и потому не выразимый словами покой.

«…Жить хорошо и спокойно. До конца. До самой смерти».

А как жить? Как? Это как раз понятно. В Боге и для Бога. Только в Боге, и только для Бога.

Я думаю так, и на душе моей становится легко и светло. Я верю, что буду, что смогу жить так, что этому ничто не помешает.

Но потом постепенно Свет и легкость уходят из меня, а на их место приходят сомнения. И я понимаю, что лгу себе, что никогда не смогу я жить только в Боге и только для Бога. Что всегда буду искать для себя.

Тогда становится угрюмо и мрачно, все ноет и тоскует во мне, и справиться с этим мне не по силам. Как же я буду жить?.. Если буду…

Небо, море, деревья. Лес, лужайки, поляны. Горы, речушки и реки. Все это остается. Ничто не уходит, не пропадает, не отталкивает меня.

Дон Кихот и Гамлет, Моцарт и Бах, Мандельштам и Леонардо да Винчи остаются, не отталкивают меня.

Как же смею я замерзать, застывать, как смею?..

Нам светло и тихо. В нашем Доме опять небесно и серебристо-прозрачно. Это так хорошо, так нежно и хорошо. Это те самые свет, тишина и покой, которые если еще и не благодать, то вот-вот, ну еще самую крохотную капельку – и станут ею, а может быть, уже стали… И как поет эта тишина, какую нежную песню, исполненную любви без жара, любви-Света поет эта тишина…

Не знаю, почему такие перепады происходят в моей душе. Ведь ничего не меняется. Еще сегодня утром я жаловалась себе и тебе, что стала беззвездная, нелетучая… А теперь… как же так? Куда оно уходит, откуда и почему возвращается? И надолго ли? А может быть, это Божья милость? Божья милость мне, чтоб я не боялась, что навсегда утратила летучесть и звездность?

Как странно, какой странной кажусь я сама себе. Были Свет и счастье. Ведь все это было, и было правдой. А потом было мрачно, страшно и отчаянно, и я была плохая, скверная, бессветная. И это тоже было правдой. И тоже было совсем недавно, еще сегодня утром и днем было. А потом вышла на улицу, и опять в меня дохнуло Богом. И опять Он вошел, влетел, вдохнулся в меня. И опять осень вокруг. И бесконечность внутри. И любовь. Вообще любовь. Ни к кому отдельно.

И опять я не знаю, откуда пришли и вошли в мою душу эти Свет и счастье. Может быть, это потому, что осень золотеет? Или потому, что на улицу вышла? Почему-то опять стало больше меня, а во мне – больше Бога. Это не хвастовство, ведь в этом не моя заслуга, – наоборот, моя вина, что теряю дары, и так сверх всякой меры мне доставшиеся.

И сейчас так светло, так радостно у нас на душе. Как будто что-то необыкновенное, чудесное должно свершиться с нами. Оно и свершается. Все время – какие-то нематериальные, неназываемые чудеса и даже одно «материальное» чудо. Мы встретили птичку. Не знаю, как ее зовут. Она прилетела, как ты, из ниоткуда, посидела на кусте так, что мы долго рассматривали ее, а потом улетела – вся праздник, вся радость, хотя характер у нее, может быть, и не очень веселый и добрый, не знаю. Птичка небольшая, меньше скворца… Разноцветная, похожа на попугая, но не попугай, потому что хвост, как у синички, торчит.

А сегодня мы наблюдали за маленьким воробышком, как он прыгал с ветки на ветку. Окно открыто, и тополь очень близко, с земли никогда не увидишь так близко. А здесь – четвертый этаж, веточки тоненькие, а он скачет и ни капельки не боится. Ветки под ним так и качаются, так и качаются. Я сразу вспомнила, как боялась ходить по подвесным мостам из-за этого качания. А он с верхней на нижнюю не перелетает, а перескакивает. А почему он не боится упасть? Ведь ему, такому маленькому, четвертый этаж – это уже почти небо, правда? Может быть, потому, что он знает, что в любой момент может взлететь? Как хорошо летучесть спасает от страха…

А теперь снова Моцарт. 17-й концерт. И я не понимаю, почему меня так тревожат и мучают какие-то пустяки, когда есть то, что я сейчас слышу. И не понимаю, как можно жить без Света, и Звезд, и Молитвы… Как все это странно. И где же я настоящая?

А где настоящий ты? Я знаю. Настоящий ты – в нашем Доме, или на Звезде, или в Молитве, что одно и то же. Я восхищаюсь тобой. Когда все хорошо, когда я не боюсь, то не так резко ощущаю, как недостижимо высоко ты надо мной. Иногда даже вообще забываю об этом. Мы так вместе, и радуемся, и дурачимся, что я забываю, как высока и недосягаема для меня твоя обитель. А в эти дни, живя в своем страхе и нежелании принять неизбежное, – в эти дни я очень хорошо почувствовала, где обитаешь ты и где нахожусь я. Ты прости меня, я знаю, тебе это неприятно. И я, наверное, опять взлечу и полечу к тебе. И мы будем вместе…

Ведь были мы очень вместе сегодня во время приступа. Мы не разговаривали, ты молчал, но я физически ощущала, что ты присутствуешь в комнате, знала, что ты есть… Не оставляй меня ни на минуту. Будь со мной, пожалуйста…

Случилось самое хорошее. Как часто я говорила в последнее время, что устала, что душа дремлет. И действительно, часто замечала, что прохожу равнодушно там, где раньше раскрывалась душой молитве, тишине или песне. Наверное, оттого, что я все-таки больна немножко, душа как-то стиснулась, сжалась. Но вот она вдруг распрямилась. И сразу в нее вошло все то, что бывало в ней раньше – волнение, восторг, любовь, молитва. Я снова увидела небо, и дома на фоне неба, и сгущающиеся сумерки, и деревья. Словом, все то, что видела раньше и что забыла на какое-то время видеть из-за болезни. Душа распрямилась, проснулась, ожила. И я так рада этому! Может быть, это потому, что душа сейчас отдыхает от боли, и тело тоже. Может быть, теперь так и будет, и еще лучше будет. И открытия будут. Я и сегодня кое-что поняла. Душа стала все видеть обнаженно и остро, будто души всех деревьев, домов – все души вышли ей навстречу. И так стало хорошо от этого. И я поверила, что теперь уже не буду ни больной, ни дремлющей, ни равнодушной… Я прекрасно ошиблась: это еще не начало последнего периода перед смертью, а только начало искупления. И пусть же хватит мне сил душевных слышать волю Божию, и принимать ее, и не умирать до самой смерти.

Глава 3. Ми

Вчерашний приступ был вызван, скорее всего, не только физическим состоянием, но и сном, в котором не было ничего страшного, кроме мелких издевательств и оскорблений. Сегодня день совсем другой. Он начался с самого просыпания. Проснулась рано, как если бы надо было вскакивать и бежать на работу. Но вскакивать и бежать не надо.

И вот, оставаясь в постели, тихо лежу и смотрю в окошко. Это как в сказке. Когда-то я видела бирюзовый дождь. Но это было в полете. Сейчас полета нет, хотя я, конечно, расслаблена после сна. И вижу я бирюзовый снег.

Лежу, боясь шевельнуться, боясь нарушить что-то и тем оборвать эту безмолвную сказку.

Постепенно светлеет и делается ясным и утренним небо. А вместе с ним светлеет и делается ясной и утренней моя душа. О чем-то размышляется. О людях и о любви к ним. О том, что все жестокости на свете совершались оттого, что кто-то кого-то недолюбил. О Каине, первом человеке-убийце. И о том, что в его душе накопилась обида. Обида родила злобу. Злоба родила убийство. А обида эта родилась оттого, что ему казалось, что его недолюбили… Если бы Каин в свое время не обиделся на родителей за то, что любят Авеля больше, чем его (или ему так казалось), если бы он не ощутил себя обделенным любовью, он не породил бы на свет обиды, озлобленности и убийства. Но он обиделся, озлился и убил. А убив одного, стал нести в себе семена злобы и убийства, стал обижать других людей и научил их обижаться. Обиженные, они становились злыми и сами делались обижающими. А потом родились дети Каина и других обиженных обидчиков. И дети эти уже в наследство получили зерна злобы. И так оно все началось и распространилось. И теперь это неостановимо.