— И те, и те. Но сейчас они не вступятся. Они не готовы. Они просто запишут это в наш счёт.
— Тогда зачем? — Койранос спросил прямо. Общение с солдатами делает людей прямолинейнее. И глупее.
Родер вдохнул.
— Мои люди в его окружении уже давно и долго объясняют ему, что в Королевстве очень трепетно относятся к клятвам. И Король Иль-де-Фрей — само воплощение чести. Достаточно лишь пары слов, и он отвернётся от тебя, Койранос. И даже решит покарать. Представляешь, как это заманчиво — выбить из-под нас единственную опору?
Койранос задумался.
— Ты хочешь заставить его бежать в Иль-де-Фрей, чтобы… чтобы он поливал там грязью нас?
— О, после стольких лет практики он делает это блестяще. Ты бы слышал, как он убедительно рассказывает, что я сплю с твоей сестрой — моей дочерью, — а ты убил своего старшего брата. Королю понравится, — Родер не удержал короткого смешка.
— Он будет в ярости, — Койранос побледнел. Будто испугался. Даже перебил отца, забывшись от волнения. — Отец, ты не видел это существо. Он… он не человек. Он в самом деле скорее воплощение идеи…
— Чести и благородства. И оттого он легко предсказуем, — закончил Родер.
Койранос всё же вырос. Он замолчал, задумавшись.
— И он вторгнется в Регентство, — наконец сказал Койранос. — Но вряд ли только затем, чтобы покарать меня. Слишком мелко. Сместить Регента? Захватить земли? Привести местных сеньоров к присяге?
— И провозгласить себя Императором, сделав Регентство частью Королевства. Ты ведь и сам слышал такие разговоры при королевском дворе, — кивнул Родер.
— И тогда у нас будет страшный враг. У всех нас, — Койранос задумался. — Не пытаемся ли мы спастись от паводка, копая яму, отец?
Родер задумался. Койранос прав. Игра была очень опасна. Он ещё раз взвесил все «за» и «против».
— Пока я не вижу другого выхода, сын. Главное — его приведём не мы. Мы же станем теми, вокруг кого естественным образом сплотятся остальные. Люди склонны возлагать надежды на других в часы большой нужды. Как утопающий хватается даже за тонкий молодой тростник. Нам достаточно лишь оказаться рядом и казаться чуть надёжнее остальных.
Караэн
Караэн встретил их привычным шумом канала — скрип телег, ругань бурлаков, запах гари, мокрой ткани и надежды. Так пахнет каждый город, куда приезжают нищие, полуголодные семьи в поисках нового начала.
Они приехали всемером: отец, трое сыновей и три дочери. Мать умерла в дороге — жар, плохая вода, несчастливый год. Скотину и почти все добро владелец земли забрал за долги. Пришлось уходить с тем, что есть в руках и на себе. Поэтому остановились они у стен Костяного Города, куда обычно заходят те, кому некуда идти.
Костяной Город мрачно портил вид, споря белизной со стенами Караэна. Всё в нём вызывало страх — гигантские пустоты, своды, арки и огромные опоры толщиной в дом, выгнутые будто когда-то были рёбрами. Материал был не камнем — на ощупь казался чуть шероховатым, словно свежая кость.
Говорили, что это остатки Ужаса, павшего здесь от руки Магна Итвиса. Дети не верили. Взрослые делали вид, что тоже не верят.
Ночью, когда ветер гулял по пустым полостям, Костяной Город стонал так, что все вспоминали сразу всех своих богов. А многие набивались в самодельные внутри храмы, больше похожие на чуланы с грубыми рисунками и без жрецов.
Они поселились в глубокой нише между двумя рёбрами, где можно было устроить лежанку, натянуть дырявое полотно, чтобы отгородиться от чужих взглядов, развести крошечный очаг и поставить сундук. Их встречал Ламбер — жилистый старик с культёй правой руки, шрамом, как трещина на льду, через все лицо, и огромным тесаком за поясом.
Говорили, что он потерял руку в битве у Канала, когда на него разом прыгнули трое пиратов и один из них успел откусить ему кисть. Сам Ламбер, если его напоить, говорил иначе:
— Не хрен совать член в кого попало и руку под тележное колесо.
Он был чем-то вроде местного шерифа. Не то чтобы официально — просто когда Ламбер смотрел на кого-то одним своим глазом (второй затянуло бельмом), вопросы как-то сразу заканчивались. А если нет — можно было с удивлением узнать, что тесаком он орудует так же ловко, как долгобород киркой. Но это случалось редко, и с чужаками. Община у них была небольшая, зато дружная.
— Значит так, — произнёс он, окинув взглядом семью. — Девок завтра отвезём к портнихам. Как раз Одноухий нанялся возничим, телега туда пустая пойдёт. Работа лёгкая… ну, лёгкая, пока пальцы целы. С чентями плохо, но кормят, а если руку набьют — мастерица будет жить лучше бурлака.
Он ткнул культёй в сторону отца и старшего из сыновей:
— В бурлаки?
Отец кивнул.
— Верно. Сильные, спины широкие. Канал таких любит.