Лара нашла его на задней стенке одного из ящиков туалетного столика. Маленькое выжженное клеймо — тот самый символ, что стоял в нотной рукописи. И рядом с ним, нацарапанная иглой, была ещё одна крошечная деталь — изображение капли.
— Слеза, — выдохнула Лара.
Они переглянулись. Загадки были связаны. Второй ключ указывал на место, где искать третий.
— «Слеза, что стала светом», — медленно произнёс Тьягу. — Сапфир. Он где-то здесь. В этом столике.
Но у них не было времени радоваться. В тот самый момент, когда они осознали это, дом снова нанёс удар. Но на этот раз он был другим.
Комнату не трясло. С потолка не сыпалась штукатурка. Вместо этого в воздухе разлился густой, приторно-сладкий запах. Запах увядающих роз. Тот самый запах, который Лара чувствовала рядом с Тьягу. Но сейчас он был в сотни раз сильнее, он заполнял лёгкие, от него кружилась голова.
А потом она услышала музыку. Тихую, едва слышную мелодию клавесина, доносившуюся из музыкальной гостиной. Но это была не та печальная мелодия, которую играл Тьягу. Эта была лёгкая, почти танцевальная, дразнящая.
— Что это? — прошептала Лара.
Тьягу стоял бледный как смерть, прислушиваясь.
— Этого не может быть… — пробормотал он. — Это… это мелодия из шкатулки моей матери. Она играла её, когда я был ребёнком.
Глава 34. Слеза, что стала светом
Запах был удушающим, почти физически ощутимым. Он проникал в лёгкие, в сознание, вызывая тошноту и головокружение. Музыка, тонкая и пронзительная, лилась, казалось, из самих стен, из воздуха, из теней. Для Лары это был просто запах и просто мелодия. Но для Тьягу это был яд.
Он замер, как подкошенный. Его лицо, только что полное решимости, превратилось в маску муки. Он смотрел в пустоту, но видел не старую мебель в покоях Инес. Он видел другую комнату. Свою детскую. И свою мать, склонившуюся над его кроватью, с её тёплой улыбкой и запахом роз, который всегда окружал её. Музыкальная шкатулка на её столике играла эту самую мелодию. Каждый вечер. Перед сном.
Это был призрак самого счастливого и самого болезненного времени в его бесконечной жизни. Времени, когда он ещё был просто мальчиком, а не хранителем проклятия. Времени, которое оборвалось, когда его мать, не выдержав ледяного одиночества этого дома и вечной печали своего мужа, ушла из жизни.
Дом не просто атаковал. Он пытал его. Он взял самое светлое, что ещё оставалось в его душе, и превратил это в оружие против него самого.
— Тьягу! — Лара схватила его за руку. Его кожа была ледяной, холоднее, чем когда-либо. Он не реагировал. Он был там, в прошлом, запертый в своём самом страшном воспоминании. — Тьягу, слушай меня! Он играет с тобой! Он использует твои воспоминания против тебя!
Её голос, казалось, доносился до него сквозь толщу воды. Он медленно повернул к ней голову. Его глаза были полны слёз.
— Она… пахла розами, — прошептал он, и это простое признание было страшнее любого крика.
Гнев, чистый и яростный, вытеснил страх из души Лары. Она больше не боялась этого дома. Она его ненавидела. Ненавидела за эту жестокость, за эту изощрённую пытку.
— Нет! — крикнула она, обращаясь к стенам, к теням, к самой сути этого проклятого места. — Ты его не получишь!
Она развернула Тьягу лицом к себе, заставила его посмотреть ей в глаза.
— Она бы не хотела этого! — сказала она жёстко, встряхнув его за плечи. — Она бы не хотела, чтобы ты сдавался! Она бы хотела, чтобы ты боролся! Так борись, чёрт возьми! Ради неё!
Её слова, её ярость, пробились сквозь пелену его горя. Он вздрогнул, словно очнувшись ото сна. В его глазах мука сменилась гневом. Гневом на дом. На себя. На своё проклятие.
— Ты права, — прорычал он. И эта ярость придала ему сил.
Он отвернулся от неё и устремил свой взгляд на туалетный столик, из которого, казалось, исходил приторный запах.
— Он не хочет, чтобы мы его нашли, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым. — Значит, мы совсем рядом.
Они снова превратились в команду. Ярость стала их топливом. Они игнорировали музыку, которая теперь звучала громче, навязчивее. Они не обращали внимания на запах, от которого слезились глаза. Они работали.
Лара снова и снова осматривала столик, прощупывая каждый сантиметр резного дерева. Клеймо мастера. Капля. Ключ должен быть здесь. Она проводила пальцами по поверхности, искала щели, кнопки, неровности. Ничего.
— Может, не снаружи, а внутри? — предположила она.
Она снова открыла все ящички. И в том самом, где она нашла клеймо, её взгляд зацепился за деталь, которую она пропустила раньше. Бархатная обивка на дне. В одном месте она была чуть-чуть светлее, словно её часто касались. Лара нажала на это место. И почувствовала, как под пальцами что-то поддалось. Она нажала сильнее.