Плод пьяного дерева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но с Папи все было иначе. Я не могла заботиться о семье, как он. Однажды, рано вернувшись с работы, я увидела малыша Рамона с одним из энкапотадос; тот угощал его колбасой. Партизаны жили в горах, но иногда спускались. Прятали лица за банданами – потому их и называли энкапотадос – «люди в капюшонах», но мы все равно узнавали их по голосам и знали, кто они. Партизан дал Рамону палочку с кусочком колбасы, которую перед этим подержал над огнем; я видела восторг на лице малыша. Сладкий запах защекотал ноздри. Я понимала слабость Рамона, но позже попросила больше так не делать. А он сплюнул на землю и сказал, что гордостью сыт не будешь и по моей вине трое его младших братьев похожи на мешки с костями. Если мне так хочется, могу голодать, но главой дома скоро станет он, мужчина, и тогда я больше не смогу командовать.

5

Красная туфелька

По четвергам после школы мы звонили отцу на нефтяное месторождение в Синселехо. Тот говорил с нами по трескучему радиотелефону; голос прерывался и доносился сквозь помехи.

– Как моя люби…ца? – спрашивал он.

– Хорошо, папа.

– А… школе?

– Очень много домашки.

– Много че… – Голос оборвался, в трубке стало глухо, как на незанятой частоте между двумя радиостанциями. – Домашки.

– Много че…

– До-маш-ки, – повторила я, стараясь как можно четче проговаривать гласные и согласные.

Пока папа был в отъезде, нам никогда не удавалось нормально поговорить: радиотелефон съедал половину слов. Он всегда спрашивал про школу, а потом просил передать трубку Кассандре.

– Ага. А где сест… – Помехи никак не давали ему договорить.

– Сейчас позову, – ответила я, но не шевельнулась. – Пап, а ты когда домой приедешь?

Он ненадолго замолчал.

– Скоро.

– Скоро – это когда?

– Очень скоро, Чула, обещ…

– Ладно. Люблю тебя, пап.

– И я те… …лю, – ответил он.

По пятницам мы смотрели телевизор. Я любила пятницы, ведь только в пятницу я могла спокойно понаблюдать за Петроной. В школе был короткий день, домой мы возвращались к полудню и все вместе собирались в маминой спальне. Мы с Кассандрой ложились на живот на кровати, мама забиралась под одеяло и прислонялась спиной к стене. Петрона садилась на пол якобы складывать белье и засовывать носки один в другой, но на самом деле она ничего не делала, а мама не возражала.

Я часто забывала про телевизор и вместо него смотрела на губы Петроны. Губы были розовые и тонкие, сомкнутые в одну линию. Над верхней губой росли едва заметные усики. Глядя на ее губы, я думала, как было бы здорово, если бы они разомкнулись и Петрона начала говорить. Что бы она сказала? Может, рассказала бы истории о своем детстве? А может, у нее разбитое сердце и от горя она потеряла способность говорить? Чем больше я смотрела на Петрону, тем больше убеждалась, что причина ее молчания именно в этом.

Заканчивалась одна программа, потом другая, а я все смотрела на Петрону. И вдруг, совершенно неожиданно, она раскрывала рот, и с губ срывался смех. Я вздрагивала, Кассандра поворачивалась ко мне с недоумением и подозрением в глазах, а Петрона смеялась, заваливаясь вперед.

Мама переключала каналы и все время попадала на новости. В новостях показывали всякие ужасы, нас они пугали. По кусочкам складывалась картина происходящего: резня в деревнях, братские могилы на фермах, мирные переговоры с партизанами. Но я не понимала, кто за что в ответе и что все это значит. Имя, которое произносили чаще всего, вертелось на языке у всех дикторов. Я спросила маму, кто такой Пабло Эскобар, и та ответила:

– Пабло Эскобар? Он один в ответе за все дерьмо, что творится в этой стране.

Кассандра скорчила недовольную гримасу, я вскинула брови и взглянула на Петрону, а Петрона кашлянула.

Чтобы почтить мертвых, о которых говорили в новостях, раньше я проходилась по дому, открывая и закрывая двери шкафов и чуланов, – таков ритуал. Но братских могил, убитых, исчезнувших и похищенных было так много, что через некоторое время я потеряла к этой теме интерес.

От телевизора исходил голубоватый свет, и наши лица тоже были голубыми. Смерть теперь уже казалась обычным делом. Но иногда отдельная яркая деталь заставляла чувства всколыхнуться. Однажды я увидела на поле тела, выложенные в ряд и накрытые белой простыней, но лишь у шестого с краю сквозь простыню просочилась кровь. В другой раз показывали братскую могилу, и камера задержалась на торчавшей из могилы ступне: остальные были в обуви, только у одного ноги были босые.

Я знала, что инвасьон, где жила Петрона, не огорожен забором, на дверях там не висят чугунные замки, а окна не зарешечены. Когда я спросила Петрону, как им в таком случае удается защищаться от опасности, она рассмеялась. Потом, увидев, что я смутилась, пожала плечами. Задумалась и произнесла:

– Нам нечего терять.

Всего шесть слогов.