Шаровая молния: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это не значит, что русские лишены жалости. Жалостливость до сих пор сохранилась. В деревнях бабы — такие жалостливые. Неслышный жалостливый вой стоит над страной. Мы жалостливы, но без сочувствия. Получается, на первый взгляд, парадокс. На самом деле, в этом и есть наша слабость, которая не даст стране пережить XXI век.

Заколдованное пространство

«Мы» — самое сильное местоимение русского языка. Русское «я» по сравнению с «мы» — помет козла по сравнению с пометом слона. Отсюда все наши беды.

Мы похожи на отсыревшие спички, которые с трудом вспыхивают и быстро гаснут. От нас не прикуришь. Мы не будем трясти государство с требованием дать отчет за каждое несчастье.

Во-первых, трагедий чересчур много. И в прошлом, и в будущем. Самолеты будут падать, а поезда сходить с рельсов, убьют еще немало известных и безызвестных людей. Что новенького свалится нам на голову? Все это в голову не вмещается, мозг тупеет. Мы объелись гадостью нашей жизни.

Во-вторых, исчерпан материальный ресурс страны. Все безнадежно устарело. Все берут — ничего не дают. Странно, что еще что-то движется, куда-то едет.

Мы сдаемся без войны. На милость победителю, который в нашем случае называется ржавчиной. Да и караул тоже устал. Караул — это все мы, психованные, похмельные, страдающие хроническим переутомлением, издерганные тем, что нам не платят зарплату, а если и платят, разве это — зарплата? Конечно, проще было бы сказать, что против нас сам Господь Бог.

Ну, не любит он нашу страну. Но это обидно, несправедливо и даже страшновато. Всех наших врагов любит, платит им большую зарплату, содержит американскую армию. Мы, конечно, умнее и лучше всех. Чего он на нас обиделся?

Русский человек находится в концлагере волшебной сказки. Он тщетно борется с вредителями и нечистой силой — он уповает на чудо. Разбудить Россию может лишь активизация личностного начала, которая заметна у части городской молодежи. России нужно будет пройти через разрушение архаического понятия «народ» — массы инертной и неподвижной. Вот почему понятие XXI века для большинства русских не существует, и вопрос о том, переживет ли Россия XXI век, остается в зоне абстракций.

Двуглавый орел имени Ленина

Всякая власть стремится к эстетизации своего пространства; всякая эстетика стремится к власти. Двуглавый орел — не только символ российской государственности, но и шизофренический знак взаимоотношений русского авангарда с русским коммунизмом после октябрьского переворота 1917 года: разорванный союз двух отворотившихся друг от друга голов при едином орлином сердце. Сердце билось мечтой о полном переустройстве жизни на новых основаниях. Как русский авангард, так и русский коммунизм оказались наследниками ренессансной веры в безграничные возможности человека. Эта вера имела и чисто национальную форму мифа о новом человеке.

Но содержание мифа в каждом случае было различно, и это apriori предопределило конфликтную ситуацию. Русский коммунизм был изначально партией счастья, организацией тотального улучшения жизни на утопической, с точки зрения рационального европейского сознания, основе. С точки зрения же самой русской логики, утопия жизнеспособна и даже рационалистична, поскольку русская общественная мысль допускает существование человека в чистом пространстве сознания при помощи всевозможных декретов, с чего и началась Советская власть. То, что Декрет о мире положил начало Гражданской войне, а Декрет о земле способствовал вторичному закабалению русского крестьянина, вовсе не значит, что большевики изначально были склонны к обману. В том-то и смысл русского коммунизма, что он весь погружен в архаическую стихию самодостаточности слова. Счастье — главное слово большевизма — по своему значению было магическим заклинанием, перед которым оказалась слаба любая другая политическая сила в России. Слово «счастье» провоцирует состояние счастья, слово «любовь» провоцирует мираж любви. Русский человек живет в миражном мире слов, оказывающих на него наркотическое воздействие. Большевики были партией слова как заклинания, как сильнодействующего наркотика. Удовлетворенность русского человека словом не имеет себе равных. Создание наркотического мира коммунизма было совершенной реальностью, достаточно вспомнить целые поколения советских людей, убежденных в том, что они живут лучше всех. Коммунистическую партию можно, скорее, упрекнуть в непоследовательности, чем в магическом тоталитаризме. Троцкий как идеолог перманентной революции был куда более цельной фигурой, чем Ленин, склонявшийся порой к сомнительным человеческим компромиссам. Эти компромиссы только разрушали наркотическую реальность. К счастью для большевиков, Сталин подхватил слабеющую в нэпе наркотическую реальность и развил ее в общегосударственном масштабе. Вопрос о том, имеет ли она отношение к жизни или нет, нужно, скорее, задать Кастанеде, нежели философам-постструктуралистам. Во всяком случае, это нельзя не считать формой жизни, а, следовательно, ее нужно анализировать по ее имманентным законам. Что же касается жертв, то коммунизм достаточно точно определил их качество и количество, исходя из собственных законов выживания. Агрессивность коммунизма по отношению к врагам в подобном контексте совершенно закономерна и может быть оправдана их невменяемостью. Наркотическая реальность наполнилась театрализованными акциями, вроде общенародных демонстраций или показательных процессов. Достаточно было перешагнуть за грань признания ценности человеческой жизни, как жизнь превратилась в увлекательный праздник разрушения и созидания, пронзительного страха и головокружения от успехов. Кульминация, достигнутая Сталиным в 1937 году, была уникальным явлением. Вредителями объявлялись не худшие, а лучшие. Общество пришло в экстатическое состояние. Конечно, Сталину сильно помешало капиталистическое окружение. Трудно, очень трудно создавать наркотическую реальность в одной стране. Если бы не угроза войны, если бы не постоянная враждебность Запада, то русский народ с его склонностью к стойкости в алкоголическом угаре, добился бы, конечно, удивительных результатов. Платонов показал в своих романах предрасположенность русских к созданию внесистемной реальности. Северные народы, как известно, не умеют пить. Русские же пьют совершенно особым способом. Они пьют не для того, чтобы забыться, а для того, чтобы всплыть и проснуться в другой реальности.

Когда теперь, приезжая на Запад, я вижу над кроваткой модной журналистки газетный портретик Ленина в рамочке, я начинаю понимать силу коммунизма. Я начинаю понимать и разницу, так слабо обозначенную в либеральной литературе, между коммунизмом и нацизмом. Нацизм был потребительским обществом чужой смерти, радикализированной формой расизма и колониализма. Коммунизм был обществом, снимающим всяческие дихотомии. Никогда Россия не была так близка к коммунизму, как в 1937 году. Убогая европейская реальность с ее убогим индивидуализмом, с ее эгоцентризмом способна была породить лишь сюрреалистическое искусство.

Партия счастья не могла не прийти к идее культуры счастья, с подразделами на литературу-счастье, ИЗО-счастье, музыку-счастье, кино-счастье, архитектуру-счастье. Концепция социалистического реализма как наркотической литературы, разрабатывающей особую реальность, была настолько убедительной, что она захватила подавляющее количество писателей самых разных оттенков. Роскошные фонтаны ВДНХ с золотыми фигурами счастливых символов счастливых советских наций — это же полный восторг! Социалистический реализм — эманация понятия «счастье», и недаром один из лучших романов советской эпохи носит это название. То, что счастье в этих творениях может кому-то показаться убогим, частное дело этих «кого-то». Не хочешь участвовать в оргии — не участвуй, но другим не мешай, не лезь со своими ценностями в другие культуры. Если русские — людоеды, то это внутреннее дело самих русских.

Русский авангард и в подметки не годился всей этой наркотической культуре. Это было радикальное религиозное направление бунта против заскорузлости культуры, увязшей в самотождественности. Нужно было взорвать затертые ценности во имя нового погружения во внеэстетическую реальность. В отличие от партии счастья, авангард был партией несчастных людей с ярко-черными глазами, потерявших метафизические корни и судорожно копавших под словами и образами в попытке их обрести. Черный квадрат Малевича, с точки зрения партии счастья, был пиком пессимизма, а кубизм, футуризм и прочие «измы» оказались искусством безобразия и деформации человека уже в предшествующей православной традиции. Это было искусство бунта против пределов человеческой натуры, но авангард не смог предложить методологию преодоления отчаяния; здесь он оказался в сто раз слабее соцреалистической сказки. Кроме того, он был продуктом очень далекой от народных масс столичной богемы, неврастенических особей, укушенных смертью, неудачников в личной жизни, авторов невнятных и противоречивых манифестов, которые никак не годились в проводники счастья. То, что теперь их работы не кажутся такими ущербными, то, что к ним можно относиться нейтрально, еще хуже. Соцреализм всегда будет вызывать раздражение культурного человека. Победить, преодолеть соцреализм можно только на экзистенциальном метауровне, усомнившись в красоте сталинских фонтанов. Но счастье наркомана не подлежит обсуждению. Его убогость есть форма медицинского дискурса, обращенного к неисправимому пациенту. Если пациент прикрыт своей непрозрачностью, если он настаивает на своей особенности, то до его сознательности докричаться невозможно. Соцреализм — фигура тотальной человеческой бездарности, но кто судьи? Их собственная бездарность просматривается все в том же соцреализме, поскольку он отражает их лучше, чем что бы то ни было, а, стало быть, соцреализм универсален. Он гораздо значительнее всех тех пародических работ, которые были созданы вокруг да около его. Московский концептуализм, паразитирующий на соцреалистическом богатстве, похож на рассол с похмелья. Он обещает возвращение к трезвой жизни. Увлекательная программа! Почему я должен смотреть на аллюминивые ложки Кабакова с почтением перед их экзистенциальностью? С ужасом перед их уродством? С юмором, потому что мы-то все понимаем лучше других? Ни хуя! Я хочу счастья. Приметы советского быта, вырванные из наркотического контекста, выглядят раздражающе. Но в подлинно советском контексте эти ложки были счастьем, и искажение их природы представляется мне двойным наказанием, непомерным даже для этих ложек. Пьяные поют плохо для окружающих, но не для себя. Если сосед скажет мне наутро, что мои гости пели плохо, он плохой, склочный сосед, и я нассу ему в суп, если случится такая возможность. Кроме того, я хорошо знаю, что, играя по вечерам на расстроенном фортепьяно, он все равно не Рихтер, а счастья в его глазах я вижу немного. Мы опять возвращаемся к ярко-черным глазам авангарда, который мечтает о власти, но который ее никогда не добьется. Авангард агрессивен, потому что он хочет дойти до корней реальностей, а ему, как и всем, не дано. Людям, скорее всего, не нужны эти корни. Они хотят в пьяной компании немножко попеть и повеселиться. Кого-то обнять, кого-то прижать в углу, кого-то зарезать ножом. Жизнь фатальным образом прикрывает свои корни, и есть только два способа ее преодоления. Либо вступить с ней в отчаянную борьбу и разоблачать ее как скверную иллюзию в надежде или без всякой надежды ее преобразить, либо преодолеть ее несовершенство созданием суперреальности, объявив эту суперреальность подлинной жизнью. Когда Сталин с Ворошиловым выходят на прогулку по Кремлю после дождя, я знаю — это для моего счастья. Во имя его же танцуют кубанские казаки в советском кино. А если их реальная жизнь ужасна, то еще более ужасна мысль о том, что моя любимая регулярно срет в сортире. Зачем говорить о вони?

То, что многие авангардисты прельстились коммунизмом, как Маяковский или Пикассо, мне не кажется удивительным.

Но использование коммунизма в своих нуждах — попытка, предпринятая русскими авангардистами после революции, — смехотворна. Наиболее умные из них покорились логике наркотической реальности. Маяковский был в данном случае наиболее последовательной фигурой. Он преуспел, но не до конца, не стал Сталиным от поэзии, в чем его беда и вина. Он воспринял коммунизм как мелкое очищение от собственных комплексов смерти, в то время, как соцреализм обещал гораздо больше.

Авангардистский бунт оказался очередным бунтом в культуре, кончившимся выходом на рынок и завоеванием музеев. Более постыдного конца для теоретиков авангарда придумать невозможно. Напротив, соцреализм был вычищен из музеев как неискусство, он в легкую добился того, что авангарду и не снилось.

В конце концов, соцреализм вернулся в музей как бред, рожденный в состоянии алкогольного опьянения, наркотической заразы, то есть в качестве назидания и черного юмора. Номовизм соцреализма мне представляется относительным. Он репродуцирует тайну жизни. Наркотическая реальность не удалась в России только благодаря стечению обстоятельств, но это не значит, что победителей не судят. Соцреализм — подкорка русской мечты, которая не меняется от случайности поражения. Русские при полной демократии, после десятилетий самоуничтожения, дружно проголосовали за наркотизм, и если не победили, то их поражение еще исторически не окрепло. При развитии России в цензурно-демократических рамках наркотический пыл будет отчасти выветриваться, но двуглавый орел надолго останется символом России. Скорее всего, навсегда.

Поминки по советской литературе

По-моему, советской литературе пришел конец. Возможно даже, что она уже остывающий труп, крупноголовый идеологический покойник, тихо и словно сконфуженно испустивший дух. Что же, я буду последним человеком, который будет плакать на ее похоронах, но я с удовольствием скажу надгробное слово.

Замечательный автор романа «Мы» Евгений Замятин заметил в 1920 году, что, если у нас в стране не будет свободы слова, русской литературе останется одно только будущее — ее прошлое. Теперь с осторожной надеждой можно сказать, что русская литература, если ей суждено возродиться, будет иметь свое будущее — в будущем.

В советский период, разумеется, жили, а вернее сказать, доживали либо прозябали многие талантливые писатели, но, если воспользоваться публицистическим жаргоном позднего Горького, они оказались лишь «механическими гражданами» советской литературы, ставшей прокрустовым ложем даже для таких фанатиков нового мира, как Маяковский. В последние послесталинские десятилетия советская литература исподволь узурпировала право на умерших классиков XX века, введя их в свои ряды, и, как ни в чем небывало зацеловав их мертвые лица палаческими поцелуями, облив крокодиловыми слезами, объявила себя самой гуманистической литературой на свете. К лику собственных святых она готова была причислить почти все свои славные жертвы — от Андрея Белого до Пастернака, от Зощенко до Платонова. Эта старческая «гуманистическая» всеядность была лишь признаком ее беспомощности и одряхления, ее внутреннего перерождения, определенного бездарностью и лицемерием. Не знаю, кто написал «Тихий Дон», Шолохов или кто иной, но сам факт охватившего литературоведов сомнения поразителен как символ органической, имманентной порчи советской литературы.

Есть русская поэзия и проза советского периода, как есть поэзия и проза других народов, населявших СССР, но говорить о советской литературе как об объединившей все это в единое целое — значит предаваться иллюзиям. Писателям многие годы ради выживания приходилось идти на компромиссы как с совестью, так, что не менее разрушительно, со своей поэтикой. Одни приспосабливались, другие продавались (что не спасало ни тех, ни других от рулетки террора), третьи вешались, но горечь всех этих терзаний, вкупе с цензурным выламыванием рук, ударами в глаз и в пах, едва ли послужила надежным цементом для вавилонской башни словесности.

Башня не из слоновой кости, а из костей российских писателей была возведена не на совокупности компромиссов, а на диктате социального заказа, требовавшего от литературы не столько верного, сколько слепого служения генеральной линии, зигзагообразность которой выглядела как дьявольская насмешка над самыми проверенными, как испытание уже не твердости убеждений, а человеческой натуры на подлость.

Советская литература есть порождение соцреалистической концепции, помноженной на слабость человеческой личности писателя, мечтающего о куске хлеба, славе и статус-кво с властями, помазанниками если не божества, то вселенской идеи. Сила власти и слабость человеческой натуры; социальные комплексы русской литературы, по мнению проницательного философа начала XX века Василия Розанова, главной виновницы революции; разгул само собой разумеющегося пореволюционного хамства, воплотившегося в утопии «культурной революции»; наконец, восточное манихейство Сталина — эти и ряд других слагаемых легли в основу советского литературного строительства, и, когда отпали «строительные леса» 20-х годов, было от чего ахнуть.

Величественная башня советской соцреалистической литературы, воздвигаемая на века по сталинско-горьковскому проекту, барочная и многоквартирная, населенная алексеями толстыми, фадеевыми, павленками, гладковыми и гайдарами — всех не перечесть, несмотря на кажущуюся халтурность (слишком много дешевого гипса), действительно пережила несколько десятилетий, репродуцируясь к тому же в иных смежных социалистических культурах.

Когда сейчас думаешь о жизнестойкости, выносливости этой литературы, поражаешься удивительному сочетанию ее реальности и фантомности. Она была реальна в силу своей бесноватой фантомности, фантомна — в силу своей неуклюжей реальности. Она была легко, казалось бы, разоблачаемой извне идеологической фикцией, которую можно было проткнуть иглой иронии — и она лопнет, как воздушный шар, но, сколько бы ее ни протыкали, она не лопалась, потому что была именно фикцией, которой извне порой даже поклонялись или служили, как Арагон. И эта фикция обеспечивалась, как самые что ни на есть реальные бумажные деньги, всем запасом государственности.

Теперь все это рушится. Здание трещит по швам, воздушный шар лопается, золотое обеспечение исчерпано, настало банкротство. А ведь еще вчера все так ладно взаимосвязывалось: писатели — помощники партии, искусство принадлежит народу.

Эта литература не успела умереть, а уже думаешь: да существовала ли она вообще? Скоро любопытные туристы-литературоведы потянутся на ее руины — кстати, занимательная экскурсия.