Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До того момента я никогда не знал, что такое настоящее горе. Двадцать пять лет моя жизнь была полна света: любви, праздников, беззаботной радости. Но тот страшный день изменил меня навсегда. Горе, отчаяние охватили мою душу, я тонул в них, как в черной бездне Северного моря. Я больше не был собой. Тот мальчишка, что когда-то уехал в Эдинбург искать приключений, тоже умер. Я до сих пор не понимаю, как нашел в себе силы организовать доставку тел моих родителей домой и устроить церемонию захоронения в нашем семейном склепе. Надо отдать должное Мак-Кензи – они были рядом, помогли мне во многом. Их горе было искренним, потеря близких друзей легла на них горестным грузом.

В те дни из моих глаз вылилось столько слез, что я и представить себе не мог, как человеческое тело способно производить их в таком количестве. До того времени – а я ясно, отчетливо помню себя с четырех лет – ни одна слеза не скатилась по моей щеке. Тогда же, как мне казалось, я выплакал слезы на несколько жизней вперед.

Прошли дни, недели. Слезы высохли, и вместе с ними исчезла внутренняя наполненность. В душе образовалась гигантская пустота – без границ, без света. Меня больше ничего не интересовало – ни люди, ни книги, ни семейное дело. Я никого не хотел видеть и слышать. Я жил один в Касл Рэйвон – в тишине, в серости каменных залов, среди воспоминаний… И мне казалось тогда, что ничего страшнее быть уже не может. Как же я ошибался! То была лишь прелюдия, подготовка к той тьме, которая должна была прийти позже.

Глава 5

На грани судьбы

Осенью, немного придя в себя от горя, я принял приглашение моего дорогого друга Генри погостить у него в Лондоне. Мне казалось, что смена обстановки облегчит боль, пусть и ненадолго. Я отсутствовал в Касл Рэйвон полгода и к годовщине смерти моих родителей вернулся домой. Поездка и встречи с друзьями, безусловно, помогли. Я смеялся, пил вино, вел беседы, как и раньше, но уже не мог стать прежним. Часть меня, беспечного молодого лорда, безвозвратно осталась в прошлом.

На мои плечи легла тяжесть ответственности: управление замком, забота о людях, работающих на землях Касл Рэйвон, и главное – семейное дело – производство шерсти и шерстяных изделий, которые были популярны на севере Шотландии. Отец, безусловно, всему меня обучал. Я знал, как должны работать ткацкие станки, как отбирать лучшую овчину, как вести переговоры о поставках. Но прежде это было теорией, теперь же стало практикой. Так в свои двадцать шесть лет я стал хозяином замка – настоящим лордом. Я нес ответственность за дом, за производство, за людей и, главное, за самого себя. Со временем боль утраты утихла. Разрывающая душу рана постепенно затянулась, но внутри остался холод. Радости жизнь мне так и не приносила.

В первую же неделю после своего возвращения из Лондона я нанес визит семье Мак-Кензи. Они встретили меня с теплом, с искренней заботой. Переживали, поддерживали, старались скрасить мое одиночество. Что тут скажешь? Они были мне семьей – единственной, что осталась.

После обеда мы с Элеонор вышли прогуляться. Наверное, впервые за последние несколько лет мы разговаривали так долго. И в том разговоре между нами появилось легкое напряжение. Элеонор говорила о будущем – просто, как о чем-то само собой разумеющемся. Ее голос был полон нетерпения, нежных укоров, скрытых ожиданий. Она намекала, что хочет видеть меня чаще, ей нужно понимание будущего. Однако с каждым ее словом я ощущал, как во мне нарастает раздражение. Она не понимала, что после утраты родителей, после всего пережитого я не был способен думать о планах, о романтике, о свадьбе. Мир, который она рисовала – уютный, предсказуемый, безопасный, был мне тогда невыносим. Она говорила, что прошел год, нужно жить дальше и раны должны заживать. Я и жил дальше – я принял утрату и научился дышать без боли. Проблема была не в этом, она была в том, что в будущем я не видел рядом с собой Элеонор… Во время того разговора я ясно осознал это. Я чувствовал пустоту внутри и не знал, чем ее заполнить. Но одно я знал наверняка: в этой пустоте не было места для Элеонор. Как бы я ни уговаривал себя, как бы ни пытался мысленно дать нам шанс на общее будущее, истина была проста и безжалостна: я не мог и никогда не смог бы полюбить ее как женщину. Мои чувства к ней были родственными – теплыми, уважительными, как к сестре, как к части семьи, которой для меня были Мак-Кензи, не более того…

Мы шли все дальше, я поддерживал беседу, и мои слова текли сами собой – вежливые, пустые, будто я боялся молчания, которое рано или поздно должно наступить. Так мы добрались до небольшого пролеска. Я краем глаза уловил какое-то движение в стороне от тропы. Сначала не придал значения – ветер, игра света… Но когда мы подошли ближе, я увидел пару оленей с олененком. Они испуганно встрепенулись и, словно по команде, исчезли в лесной чаще. Я остался стоять, вглядываясь в место, где только что стояли животные, и увидел ее. На краю леса, на границе света и тени, к нам спиной неподвижно сидела девушка. На ней были ярко-бирюзовое платье и в тон ему шляпка. Я не мог видеть ее лица – только прямую спину, тонкие плечи, легкий наклон головы, будто она прислушивалась к шорохам леса. Я смотрел на нее, не в силах оторвать взгляда. Казалось, мир вокруг вдруг замер, даже ветер стих. Элеонор же, увлеченная своим монологом, полным затаенных упреков и плохо скрываемых ожиданий, ничего вокруг не замечала. Для нее в тот момент существовала только одна важная тема – ее чувства и мое отношение к ним, и она продолжала говорить. Наконец, заметив, что я не слушаю ее, Элеонор с еле скрываемым раздражением в голосе бросила:

– Ворон, ты слышишь меня?

Ворон… Я давно не слышал, чтобы кто-то так меня называл. Когда-то в детстве в деревне мне дали это прозвище за мои волосы – густые, смоляные, словно вороново крыло. Элеонор единственная из всех звала меня так в юности – до того дня, как я уехал в Эдинбург. На секунду во мне что-то дрогнуло – легкая тень воспоминаний… Но затем мое внимание вернулось к девушке. Сидя на траве, она резко обернулась. Ее глаза – большие, карие, с янтарным отливом – блеснули огнем негодования. В них были возмущение и обида за нарушенную идиллию, священную тишину ее мира.

Наши взгляды встретились. И в тот миг у меня внутри что-то сжалось, я ощутил странное чувство – будто теряю равновесие и падаю со скалы в пучину волн. Дыхание перехватило, и все звуки потонули в одном-единственном – пульсировании крови в ушах. Это длилось секунду, но вместе с тем стало началом чего-то необратимого.

Контакт наших глаз был мгновением – коротким, острым, как вспышка молнии. Но он произвел на меня такое ошеломляющее впечатление, что я не мог оторвать от девушки взгляда. Она быстро поднялась на ноги, легко, почти невесомо, и исчезла в глубине леса, как мираж, как видение. И все же ее образ остался передо мной настолько ярким, настолько живым, что я не мог вымолвить ни слова. Мир вокруг словно застыл.

Элеонор, наконец уловив направление моего взгляда, проследила за ним. Когда она поняла, что именно привлекло мое внимание, ее лицо изменилось. В глазах вспыхнули упрек, обида и, конечно, ревность. Поджав губы, она резко произнесла:

– Не обращай на нее внимания. Она просто сумасшедшая, и с каждым днем становится все хуже и хуже.

В ее голосе звенела злость, раненая гордость. Я стоял молча, собираясь с мыслями, постепенно обретая самообладание.

– Это она? – спросил я наконец. – Это Маргарет?

Последний раз я видел ее ребенком. В моей памяти ее образ был расплывчатым – светлым, но каким-то безликим, далеким.

Элеонор кивнула с холодной сдержанностью:

– Да, она.

Я сразу вспомнил слухи, которые ходили по нашей округе о Маргарет. Говорили, что она ведьма, что у нее есть дар, унаследованный от одной из представительниц рода Мак-Кензи. Я не придавал серьезного значения рассказам о том, что в их семье раз в несколько поколений рождаются видящие, это казалось мне наивной стариковской болтовней – до тех пор, пока глаза наши не встретились. Я стал судорожно вытаскивать из глубин памяти все, что когда-то слышал о Маргарет. Вспоминал, как люди из соседних деревень приходили к ней за исцелением, как она готовила снадобья и отвары, которые действительно помогали. И это были не чудеса, не слухи, а реальные истории. Женщины с благодарностью рассказывали о вылеченных ранах, старики – о спасенных от лихорадки внуках. Да, да, тогда я вспомнил это ясно, свидетельства были. Но Маргарет никогда не искала чьего-либо общества. Она держалась в стороне, избегала встреч с людьми без особой необходимости, принимала только тех, кому нужна была помощь. И большую часть времени проводила среди животных. Ее мир был другим, не человеческим. И это знали все.

Я спросил у Элеонор:

– Это правда, что она умеет говорить с животными на их языке, как рассказывают в округе?

Элеонор поморщилась, будто я задал неприятный вопрос, и с раздражением ответила:

– Она утверждает, что читает их мысли. Но нет, не говорит на их языке. Дерек, не обращай на нее внимания – она просто чокнутая.

Я задумался и снова спросил:

– А почему она никогда не появляется на людях?

Элеонор пожала плечами, но я уловил, как ее лицо на мгновение стало настороженным, словно она знает больше, чем хочет сказать.

И вот сейчас, когда я вывожу эти строки, я понимаю: ведение дневника, возможно, действительно поможет мне в чем-то разобраться. Описывая события, я вспоминаю то, что до этого будто бы стерлось из памяти.

Так вот, тогда Элеонор все же призналась, что Маргарет с детства видела один и тот же сон или, возможно, видение. Она говорила, что однажды страшное зло совершится из-за близкого человека, из-за предательства. Она была одержима этим страхом и именно поэтому держалась от людей на расстоянии, не подпускала никого к себе. Ее душа и сердце были заперты на замок – тяжелый, ржавый замок пророчества. Она жила, чтобы не допустить его исполнения.