Искал связь. Ту самую ниточку, которая привязывает друида к каждому живому существу в его лесу.
И нашёл.
Это ощущение трудно описать словами. Словно я стою в тёмной комнате и чувствую, как за моей спиной кто-то дышит. Я не вижу наблюдателя. Не слышу шагов. Но точно знаю, что он здесь. Между лопатками ползёт холодок. Каждый волосок на теле встаёт дыбом.
Лес мне подсказал. Не словами, но образами. Три тёмных силуэта, тяжёлых, медленных, бредущих на юго-восток. Прочь от сгоревших участков. Прочь от людей. Туда, где гуще чаща, где темнее. Где можно спрятаться и ждать.
Ждать крови.
– Они в полутора верстах от нас, – произнёс я, поднимаясь на ноги. – Двигаются медленно. Уходят вглубь леса.
Слава молча кивнул и перехватил ружьё поудобнее.
– Идём, – коротко бросил я. – Нужно успеть, пока они не забрались слишком далеко. Потом найти их будет совсем непросто.
Мы двинулись на юго-восток. Я шёл первым, ориентируясь на тот мутный сигнал, который продолжал поступать из глубины леса. Деревья вокруг нас отодвигали ветви. Освобождали путь.
Я чувствовал, как они подталкивают меня вперёд – настойчиво, нетерпеливо. Через ментальную связь накатывали образы: три тёмных пятна на фоне зелёного, живого. Три язвы. И одновременно с образами приходила тревога, почти мольба. Лес просил меня скорее разобраться с этой проблемой.
Лес боялся, что заражение распространится. Что и другие деревья начнут меняться. А потому вокруг было очень неспокойно.
– Барин, а ружьё-то поможет? – уточнил Слава, когда мы перешагивали через поваленный ствол. – Я, конечно, травами пули снарядил, как положено. Но это ж не волк и не медведь. У дерева кора гораздо прочнее, а на таких монстров, признаюсь тебе честно, мне охотиться не доводилось.
– Ружьё – это на крайний случай, – ответил я. – Надеюсь, без него обойдёмся.
– А если не обойдёмся?
– Тогда стреляй в корни. Травы их ослабят, а мне этого будет достаточно.
– В корни, – повторил Слава. – Понял. Стреляю в корни у деревьев, которые ходят. Ну, самый обычный день.
Я усмехнулся. Юмор Славы был хорош. Моя нога, ещё вчера едва не ампутированная, побаливала при ходьбе. Яд клеща я вывел, но мышцы ещё ныли, кожа вокруг бывшего укуса была чувствительной.
Ничего. Бывало и хуже. Я по крайней мере жив и больше без перспективы ампутации.
Минут через двадцать лес начал меняться. Деревья здесь росли плотнее, стволы стояли стеной, кроны переплетались, почти не пропуская солнечный свет.
Под ногами хрустела сухая хвоя, и этот хруст казался неестественно громким. Как будто лес намеренно усиливал каждый звук, чтобы мы были начеку.
А потом я почувствовал искомых. Три дуба. Тяжёлые. Злые. И самое главное – голодные.
– Стой, – я поднял руку.
Слава замер и поднял ружьё. Приложился к прикладу.
Впереди, за плотной стеной подлеска, что-то двигалось. Медленно, с тяжёлым, утробным скрипом. Так скрипят старые половицы под весом грузного человека. Только сейчас источник этого скрипа был куда массивнее любого человека.
Первый дуб вышел на открытое пространство.
Слава сплюнул. Одно дело – знать, что деревья могут ходить. Другое – увидеть это своими глазами.
Дерево шагало на собственных корнях. Толстые, узловатые отростки, обычно скрытые под землёй, теперь служили ему ногами. Шесть или семь основных корней поочерёдно поднимались и опускались, вгрызаясь в почву, подтягивая за собой массивный ствол. Кора почернела, покрылась чем-то вроде смоляных нарывов, из которых сочилась тёмная, дурно пахнущая жидкость.
Но самое жуткое – это было дупло.
На высоте моего роста ствол раскалывался, образуя широкую щель, похожую на пасть. Внутри неё пульсировало что-то красное.
– Ну и дрянь, – прошептал Слава. – Барин, оно ведь живое?