– Я чую, она ускользает, – прошептал он. – Отнеси меня к ее телу.
Я поморщилась – но не от боли.
С тех пор, как я заявилась в Шрам, я повидала кучу дерьма: убийц на горах трупов, чудищ, которые раздирали целые деревни, магов, способных расколоть небеса. Со временем к такому привыкаешь, становится проще.
А к следующей части – никогда.
Сквозь его рукоять доносилась слабая пульсация, отдающаяся эхом в латуни. Медленный, ровный ритм, подрагивающий в такт моим шагам, пока мы шли – рука об рукоять – по коридору к черной двери.
Как будто билось горящее, латунное сердце.
Я толкнула дверь. Там нас ждал труп Кассы, еще теплый. Я уложила ее на стол, облекла в красивые одежды, которые нашла в подвале, и зажгла свечу, что до сих пор тихонько истекала воском рядом с ней.
Дерьмовые похороны. Куда дерьмовей, чем заслуживал такой человек. Но она заслуживала хоть что-то.
Что-то куда лучше, чем я намеревалась сделать.
– Да. ДА, – возбужденно взвизгнул Какофония; мы оглядели ее тело, и пульсация ускорилась. – Я чую ее силу, ее магию. О Всевышняя, как же она пылает. Дай попробовать на вкус. Дай напиться. Дай мне ПИЩУ.
Я ненавидела, когда он делался вот таким. Кто бы мог подумать, что говорящий револьвер способен стать еще более жутким, но Какофония как-то находил способ.
Я подняла его. Он покинул мою руку, завис в воздухе над телом. Латунь дрогнула, сотряслась, засияв. Труп Кассы, прежде бледный, опустелый, тоже налился свечением.
Я отвела взгляд. Только это не помогло.
Свет оставил ее. Ярко-фиолетовое свечение полилось дымчатыми щупами из глаз, рта, кожи… и из раны, которую я в ней прорезала. Они заплясали над телом, эти огни, бесцельно паря, словно сбитые с толку, что́ они забыли тут, снаружи. Однако все это продлилось лишь мгновение.
А потом Какофония принялся есть.
Свет хлынул в него, весь до капли исчезая в латуни. Его собственное свечение стало ярче, жар – горячее, смех – громче, пока он жадно впитывал все до последней капли. Они пропали беззвучно. Но если бы могли, знаю, они бы кричали.
Не скажу, сколько все продлилось – никогда не замечала, – но в какой-то момент, как и в другие разы, все оказалось кончено. Свечение латуни померкло. В комнате воцарилась темнота. И Какофония с тяжелым глухим стуком рухнул на пол.
Я подошла, уставилась сверху вниз, шмыгнула носом.
– Ну? – поинтересовалась я.
В ответ его латунь пошла мелкой дрожью. Даже рябью, словно жидкость. Она вытянулась, съежилась, изогнулась. Я чувствовала, как он напряжен, как нечто давит в металл изнутри. При свече я видела, как это нечто рвется на волю. Затем к нему присоединилось еще одно нечто. И еще. Пока из ствола не показались пять маленьких выступов.
Кончики пальцев.
Пять кончиков пальцев. Которые силились дотянуться наружу.
Комнату заполнило злое рычание. Пальцы втянулись обратно в латунь. Металл снова перестроился, стал как прежде цельным, твердым. Какофония снова стал просто револьвером.
– ПРОКЛЯТЬЕ!
Говорящим револьвером.
– Недостаточно. НЕДОСТАТОЧНО. Я был уверен, что вот оно. Я был так близок. Я чувствовал, чувствовал пальцами воздух… я мог… я… мне НУЖНО больше.
– Больше нет, – ответила я, пожав плечами. – По крайней мере, магов. Пожалуй, если хочешь, я могла бы притащить сюда мальчишек Кассы, проверить, вытащишь ли ты что-нибудь из них. Ну, то есть если от них вообще что-то осталось после…
– ЕЩЕ.
Голос Какофонии зазвенел у меня в коже единственной жгучей нотой, что пронеслась по венам и окутала всю меня огнем. Я не сдержала крик и рухнула на колени; тело забыло, как стоять, как дышать, как делать что-либо, кроме как ощущать ту боль, выжигающую изнутри. Боль затопила звуки сердцебиения, моих попыток вдохнуть, всех мыслей, кроме одной.
«Бля. На этот раз он и правда меня прикончит».