— А ну, мальцы, мигом сыщите самого главного начальника. Пусть выйдет.
Через минуту на крыльце показался щеголевато одетый молодой мужчина. Недовольно спросил:
— Кому я здесь понадобился?
— Мне, — сердито ответил Сергей, — я от шефа полиции. Приказано узнать, отчего вы тут с партизанами цацкаетесь да их помощников покрываете.
— Тут явное недоразумение. Я секретарь волостной управы. Проедем ко мне, и я покажу вам списки подозреваемых.
— А далеко ехать?
— Совсем близко. — И уже, садясь в санки, фашистский ставленник горделиво похвастался — Сам-то я не местный, из Польши, но многих знаю. В комендатуре подтвердят: лично доставил туда десять раненых красноармейцев.
— Ах ты… — поднялся Селявский.
— Молодец какой! — не дал договорить ему Сергей. — Поехали.
В тог приезд мы взяли семь винтовок, полтысячи патронов и уничтожили вместе с его составителем донос в фельдкомендатуру на пятьдесят советских патриотов.
Совершая переходы от деревни к деревне, мы всячески разоблачали фашистскую ложь. Сочиняли листовки, распространяли сброшенные с наших самолетов. Особенно много радости доставила нам листовка на немецком языке. Наше командование сообщало солдатам вермахта, расквартированным в белорусских селах и себежских деревнях, о разгроме их армий под Москвой. Мы с помощью нищанских подпольщиков перевели текст, переписали его десятки раз и распространили в деревнях Малееве, Богомолове, Долосцах, Жиглине, Осыне, Ярыгове и в белорусском местечке Юховичи.
Друзей у нас становилось все больше. Никогда не изгладится из памяти разговор в Долосцах с 80-летней матерью Ивана Пузыни, семья которого была в этой деревне нашей главной опорой. Старуха долго расспрашивала меня про моих близких, про дела на фронте, а потом посетовала:
— Корю себя, старую, — сил не стало. А то сгодилась бы для вас, трохи помогла б. Кругом горе, а оно, что море, — не переплыть, не вылакать. Вот и остается старой молиться за вас. И молю бога и утром, и в ночь, чтобы скорее пришли войска наши красные.
Как-то остановились мы — Сергей, я и Степан Киселев в одной лесной деревушке, зашли в крайнюю хату обогреться. У хозяина был мальчик лет семи. Увидел нас и говорит:
— А я знаю, дяденьки, кто вы.
— Кто? — спросил Киселев.
— Сергеевские ребята.
— А кто они такие? — включился в разговор Моисеенко.
— Наши. Советские, — по-взрослому ответил мальчуган.
Сергей смутился и, увидев на столе бумагу с рисунком, поинтересовался:
— А что тут у тебя нарисовано? Красный самолет сбивает фашиста.
Мы все засмеялись, а наш юный собеседник недовольно надулся. Хозяйка сварила нам картофель, поставила на стол кислое молоко со словами:
— Чем богаты, тем и рады.
Перекусив, мы поблагодарили хозяйку, а я поцеловал мальчонку, так непосредственно и точно оценившего наши первые партизанские шаги. «Сергеевские ребята»— это имя прочно укрепилось за нами в первую военную зиму.
Себежская хозкомендатура гитлеровцев отбирала у населения Осынщины молочные продукты. В одной из деревень оккупантам удалось наладить работу довольно мощного маслозавода.
— Доколе фрицы будут осынскую сметану жрать? — задал однажды вопрос наш командир.
— Дотоле, пока мы позволять будем, — ответствовал за всех Степан Корякин.
Судьба предприятия была решена. Следующей ночью мы хозяйничали на заводе: двадцать слитков масла по 10 килограммов каждый погрузили на сани, аппаратуру разбили, здание подожгли. Желающих тушить пожар ненашлось. Неожиданными ночными налетами в начале марта вывели из строя еще два маслозавода. На некоторых дорогах установили свои незримые контрольно-пропускные пункты — перехватывали подводы, которые везли оккупационным властям хлеб, мясо, сено. Крестьянам-возчикам выдавали расписки об изъятии продовольствия. Охрану, если таковая была, уничтожали.
Злобствуя, фашисты учинили расправу над матерью нашего командира. Мария Николаевна по совету Сергея сразу же после нашего ухода в лес покинула Богомолово с целью укрыться у родственников в дальних деревнях. По дороге ее застала метель, и она зашла в Улитино обогреться в дом к бывшему начальнику почты. Он до войны в активистах значился, но выдал ее врагам. Так Моисеенко с арестованными тогда же коммунистом Василием Кругляковым и одним красноармейцем попала в Идрицу, а через неделю в Себежскую тюрьму.
Первое время допрашивали ее ежедневно. Почернела от побоев мужественная ленинградка, но держалась достойно. Вряд ли она знала башкирскую пословицу: «Если даже рот полон крови, перед врагом не плюй», но поступала именно так.