Герои. Стихи: читать начало книги онлайн

И вдруг происходит неожиданное: война словно бы начинает проговаривать себя сама. Не через описания бомбёжек и подвалов, людей с оружием и бронетехники – а через маленького человека, прошедшего сквозь огромную беду.

И уже зная, какой она достигла высоты, какой точности, Анна Ревякина может себе позволить сбросить всякий пафос и спокойно признаться:

Ревякина и есть та самая звезда русского слова, взошедшая в чёрном, в осиянном небе Донецка.

Счастлив был наблюдать это своими глазами все эти пресловутые «восемь лет». На самом деле, уже больше, чем восемь. Всё больше и больше.

И дар её продолжает преумножаться, и границы его пока не ясны.

Впрочем, даже если она остановится в этой точке: у неё уже всё получилось.

Начало

Марина

«Под луной восковые лица…»

«У меня был один учитель, теперь он мёртв…»

«И Нева не нова, и стихи под руками…»

И Нева не нова, и стихи под руками, как дети, ощущай этот город Петров по истёртым подошвам, я приеду сюда на рассвете в стеклянной карете, запряжённой четвёркою мраморных кошек. Мои руки сухи, мои губы подёрнуты словом, здравствуй, город, похожий на крейсер, ушедший в отставку. Эй, рыбак, поделись с иностранкой уловом или просто своею рыбацкою безрукавкой. Всё – вода, всё – Нева, всё – свобода и память блокады, мостовая скрипит, город машет мостами, как птица. Я влипаю зрачками в седые глухие фасады. О, Нева, я вхожу в тебя ровно по поясницу. Солнце севера, жги мою южную спину, ветер севера, гребнем своим причеши мои мысли. Здесь живёт его женщина – хладная дева Марина, боль его разведённой прокуренной жизни. Здесь живут его сны, его тень за дверями парадной на зелёной стене оставляет нам знаки и звуки.

Мы кормили коней возле Зимнего рафинадом, мы смотрели, как мост по веленью науки вдруг вставал на дыбы, разделяя сушу и сушу, как огромный корабль лавировал между. Я отдам за тебя, мой хороший, бессонную душу, за одну лишь слепую надежду.

«Город-сон, город-сом…»

Мэри

Маша

Маша, включи «Россию24», там жизнь течёт, дели её на четыре, подцепляй её вилкой. Покрасься в рыжий, ходи с завивкой, не гладь его по загривку, не сочиняй о нём нетленное, только бранное. Пусть изредка касается твоего колена в джинсах рваных.

Маша рыдает в трубку: «Хочу малютку, маленькую девчонку со светлыми волосами, с его глазами. Назову её Мира. Хочу, как у всех, – двухкомнатная квартира, платье в горох, торшер и кресло, хочу, чтобы всё по-честному, по закону. В красном углу иконы, в ушах серьги, на подоконнике язык тёщин. Хочу его знать на ощупь и по словам, хочу проводить рукою по его редеющим волосам, обсуждать интонирование и прочую чепуху…»

Маша, а помнишь, как корабли лавировали, а после рассыпались в труху, как на кухне посреди чашек с чаем мы сидели, делились своим отчаянием, как сличали шрамы, помнишь, как ты говорила мне, что у каждого свои планы. Что надо худеть и ходить на спорт, помнишь, как ты обещала мне больше не ездить в порт, дописать диссертацию, стать примерной, кошерной, наполовину татаркой. Мы тогда пили даже не чай, заварку с кусочком лимона. А за окном зима – линия горизонта и лысые терриконы.

Маша плачет: «Истинно говорю, он бес, и чем дальше в лес, тем больнее и гуще, он – нам обеим лгущий, вертится рыбой на сковородке, а у меня сердце бьётся уже не в глотке, а в самом носу. Он вышибает из глаз слезу одним только голосом своим приторным, а ещё он какая-то новая непроизносимая литера, ощущенье мучительной бездны. Завтра же я исчезну, если смогу, залягу в снегу, согнусь в дугу. Он не любит меня, а я… А я не могу без него, не могу!»

Маша, утрись, он так много старше, на целую жизнь. Он – пират, просоленный человек, у него на плечах ещё прошлый век, на ладонях липкая чешуя. Он дышит со свистом, раздувая ноздри, разговаривает с таксистом, когда возвращается поздно ночью: «Я устал, запутался, истощён, она мне годится в дочери…»

До чего докатился. Маша стоит на январском пирсе, а после идёт и покупает платье, красное, как стигматы, мелко режет себя в салаты, её нервы – простыни на верёвке, её губы в вишнёвке и во хмелю. И она звонит ему поздно вечером в Рождество, чтобы поставить точку словом, как раскалённым оловом, а он ей в ответ: «Люблю!»

«Мама всегда поучает: «Надо быть крепкой…»

«А у Наташи комната в девять метров на набережной Мойки…»

Бумажный Жак

Рита