Ночлег: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Монах также вздрогнул, но отвернулся и протянул руки к огню.

Можно было с уверенностью сказать, что монах вздрогнул от холода, а не от избытка сострадания и опасения за жизнь Тевенена.

– Ну, ну, теперь прочтем балладу! – воскликнул Вильон и отбивая такт руками, стал ее декламировать, обратившись к Табари.

Не успел он дойти до четвертой рифмы, как вдруг произошли внезапные, шумные движения игравших. Игра закончилась, и Тевенен только что хотел было открыть рот, чтобы возвестить о новом выигрыше, как Монтиньи вытянулся с быстротой змеи и вонзил ему кинжал в сердце. Удар произвел свое действие прежде, чем Тевенен успел закричать или сделать движение. Раза два содрогнулось его тело; руки разжались и опустились; каблуки стукнули об пол. Затем голова его с широко раскрытыми глазами опрокинулась назад, и душа Тевенена Пенсета отправилась к тому, кто ее создал.

Все вскочили на ноги, чтобы броситься на помощь, но было слишком поздно – убийство совершилось в две секунды. Четверо живых товарищей смотрели друг на друга и застыли в своих позах, точно привидения. Открытые глаза убитого смотрели на один угол потолка со странным уродливым выражением.

– Боже мой! – прошептал наконец Табари и стал читать латинские молитвы.

Вильон разразился истерическим хохотом. Он шагнул вперед, отвесил комический, нелепый поклон в сторону Тевенена и захохотал еще более неестественно и громко. Потом грузно, как мешок, опустился на стул, и казалось, он должен был лопнуть от неестественного, горького смеха.

Монтиньи первый пришел в себя.

– Надо посмотреть, что у него есть, – заметил он и очистил карманы убитого привычной рукой; затем он разделил деньги на четыре равные кучки и расставил их на столе.

– Берите, – сказал он.

Монах взял свою долю с глубоким вздохом, украдкой бросив взгляд на мертвого Тевенена, который начал опускаться и валиться со стула.

– Мы все тут въехали! – вскричал Вильон, подавляя свое веселье. – Эта шутка пахнет виселицей для всех молодцов, что тут есть.

И правой рукой сделав в воздухе такой жест, точно что-то быстро упало вниз и стукнулось, он вытянул язык, склонив голову на бок, изображая повешенного. Затем спрятал в карман свою долю добычи и стал болтать ногами, чтобы согреться и восстановить кровообращение.

Табари последним пришел в себя. Он взял монеты и отошел на другой конец комнаты.

Монтиньи усадил Тевенена снова на стул и выдернул кинжал, из раны хлынула струя крови.

– Эй, молодцы, надо скорее удирать! – воскликнул он, вытирая кинжал о фуфайку жертвы.

– Еще бы! – буркнул Вильон. – Будь проклята его жирная голова! – вдруг воскликнул он. – От нее у меня точно ком мокроты застрял в горле. По какому праву человек имеет рыжие волосы, раз он сдох?

Он опять грузно опустился на стул и закрыл лицо руками. На этот раз жест его был искренний.

Монтиньи и дон Никлас громко смеялись; даже Табари слабо поддакивал им.

– Плакса! – сказал монах.

– Я всегда говорил, что он похож на бабу, – добавил Монтиньи с презрением. – Ну что же ты не сидишь? – продолжал он, опять толкая мертвое тело. – Затуши огонь, Ник!

Но Ник лучше распорядился своим временем. Он спокойно вытащил кошелек Вильона, пока тот сидел ослабевший и дрожащий на том самом стуле, где минуты за три до того сочинял балладу. Монтиньи и Табари знаками спрашивали свою долю в добыче, и монах молча обещал им поделиться, когда прятал за пазуху маленькое кольцо. Во многих случаях артистическая натура делает человека негодным для практической жизни.

Не раньше чем была окончена кража, вскочил на ноги Вильон и принялся разбрасывать и тушить пылавшие угли. В это время Монтиньи открыл дверь и осторожно выглянул из-за нее. Улица была совершенно пуста. Все же безопаснее было уходить порознь. Вильон спешил избавиться от соседства с мертым Тевененом, но и остальным тоже хотелось уйти раньше него, пока он не обнаружил пропажи своих денег; по общему согласию, поэту было предоставлено выйти первым.

Ветер победоносно разогнал все тучи на небе. Только немногие легкие облачка быстро пробегали среди звезд. Было очень холодно, и по обычному оптическому эффекту все предметы казались резче очерченными, чем при дневном свете. В спящем городе была полная тишина, и сам он казался каким-то скоплением не то снежных гор, не то белых капюшонов. Вильон проклинал свою судьбу. Убежать бы поскорей! Идя, поэт оставлял на улице глубокие следы своих башмаков; куда бы он ни пошел, он все же сохранял связь с районом кладбища святого Иоанна; куда бы он ни повернулся, он неизбежно собственными ногами запутывался в веревке, которая связывала его с преступлением около кладбища и приводила к виселице на Монфоконе. Уродливый взгляд умершего в его воспоминании приобретал еще большую выразительность. Вильон хрустнул пальцами, чтобы ободриться и, выбрав наудачу улицу, смело зашагал вперед.

Две вещи занимали его мысли во время пути: первое – вид виселицы в Монфоконе в эту светлую ночь, и второе – вид умершего с его плешивой головой и венком рыжих кудрей. От обоих видений у него холодело сердце, и он возбужденно прибавлял шагу, как бы желая отогнать неприятные мысли быстрым бегом. Иногда он оглядывался через плечо, как бы от внезапного толчка; но он был единственным движущимся предметом на белых улицах; только на перекрестках налетавший ветер крутил снег, который начинал уже леденеть, обращая его в клубы блестящей пыли.

Вдруг далеко впереди он увидел какую-то темную массу и пару фонарей. Эта масса двигалась, и фонари колыхались, точно их несли шагавшие люди. Это был патруль. Патруль переходил только поперек пути Вильона, но он счел более благоразумным исчезнуть из его поля зрения как можно быстрее. У него не было ни малейшего желания попасть под суд, и он отлично сознавал, что оставил на снегу бросающиеся в глаза следы. Как раз по правую сторону от него находилась большая гостиница с башенками и широким портиком перед дверью; дом наполовину развалился и стоял пустым; это вспомнил Вильон. Он поднялся на три ступеньки и скрылся в глубине портика. После блеска снежных улиц, внутри было совершенно темно, и Вильон ощупью шел, вытянув вперед руки. Вдруг он споткнулся обо что-то одновременно твердое и мягкое, плотное и рыхлое. Сердце его затрепетало. Он отпрыгнул на два шага назад, и стал пристально вглядываться в неожиданное препятствие. Скоро он с облегчением засмеялся. Это была женщина и уже мертвая. Он стал на колени, чтобы окончательно убедиться в этом. Она была холодна как лед, окоченела как палка. От ветра в ее волосах вздымался лоскуток ленты; щеки были густо нарумянены, очевидно, совсем еще недавно перед смертью. Вильон пошарил в карманах – они были совершенно пусты, но в чулке под подвязкой Вильон нашел две маленьких монеты; это было очень мало, но все же хоть что-нибудь, и поэт растрогался при мысли о том, что женщина умерла, не успев истратить своих денег. Это казалось ему мрачной и печальной тайной, и, с монетами в руке, он переводил свой взор с мертвой женщины на деньги и с денег на мертвую женщину, покачивая головой при размышлениях о загадке человеческой жизни. Генрих V, король Англии, умерший в Венсенне как раз после покорения Франции, и эта бедная потаскушка, закоченевшая у порога человеческого жилья, прежде чем она успела истратить свои деньги – это казалось ему слишком жестоким. На две маленькие монетки можно было приобрести очень немногое. Однако приобретенное оставило бы более приятный вкус у нее во рту, в то время как дьявол пришел бы за ее душой, предоставляя тело птицам и червям. Поэт хотел бы использовать все свои силы, прежде чем погаснет свет в его глазах.

Размышляя таким образом, он машинально схватился за карман. Сердце его замерло; с ног до головы охватило его ощущение холодной дрожи; он окаменел на мгновение, потом опять почувствовал лихорадочный озноб, и мысль о пропавшем кошельке заставила его покрыться обильным потом. Растратить деньги – очень естественно и жизненно – это естественный переход между ними и получающимися от них наслаждениями; только одна граница между ними – время; и расточитель с несколькими кронами богат как римский император, пока они неистрачены. Для такого человека потеря денег – наибольшее несчастье; это значит упасть в одно мгновение с неба в пропасть – быть всем и стать ничем. И всего ужаснее, что из-за них, из-за этих пропавших для него самого денег, он может еще попасться, и завтра же быть повешенным из-за кошелька, доставшегося с таким трудом и так глупо исчезнувшего. Вильон с ругательством выбросил обе монетки на улицу, погрозил кулаком небу, затопал ногами, стал даже топтать ими жалкий труп.

Одумавшись, он зашагал назад по своим следам к только что оставленному дому за кладбищенской стеной. Он уже не боялся больше патруля, который удалился и во всяком случае прошел мимо, и думал только о своем пропавшем кошельке. Конечно, он ничего не нашел. Не обронил ли он его в самом доме? Ему хотелось пойти туда и убедиться, но мысль об ужасном жильце оставленной комнаты лишала его мужества. Подойдя ближе к дому он увидел, что их усилия потушить огонь оказались напрасными; напротив, огонь еще больше разгорелся, и его изменчивый свет играл в щелях двери и окна, и это снова вселило в него ужас перед властями и парижской виселицей.

Он вернулся к портику гостиницы и стал искать в снегу брошенные им в порыве детского негодования маленькие монетки. Но он нашел только одну, другая отлетела, должно быть, далеко и глубоко погрузилась в снег. С единственной монетой в кармане его план провести ночь в какой-нибудь, хоть самой плохонькой, таверне, рушился. Настоящую печаль, настоящее горе испытывал он, стоя грустный перед портиком. Пот высох на нем, и хотя ветер утих, мороз становился все крепче, и он чувствовал, как цепенеет и как болит у него сердце. Что делать? Как ни было поздно, как ни мало надеялся он на успех, все же нужно было попробовать попасть в дом его крестного отца, капеллана церкви святого Бенуа.

Он бежал всю дорогу и, дойдя до дома, робко постучал. Ответа не было. Он стучал еще и еще, с каждым разом все сильнее; наконец, послышались приближавшиеся шаги. Раскрылась форточка в обитой железными гвоздями двери, и мелькнул в ней луч желтого света.