Павильон на холме: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта встреча подействовала весьма удручающим образом на мой мозг, и я тотчас спросил хозяина таверны, видел ли он когда-нибудь итальянца в своем селе? Он сказал, что раз только видел иностранцев, но то были норвежцы, потерпевшие крушение близ Градена.

– А видели вы итальянца? – сказал я. – Вот таких, как этот человек, которому вы отпустили сыра и хлеба.

– Такого! – воскликнул он. – Как этот черномазый с белыми руками? Это разве итальянец? Ну так я вам скажу: это первый итальянец, которого я вижу, и смею сказать, последний, которого я видел.

Услышав этот решительный ответ, я взглянул на улицу и саженях в двадцати заметил группу из трех лиц, беседовавших чрезвычайно оживленно. Один из них был тот человек, которого я только что видел у буфета таверны, по красивым бледным лицам и мягким шляпам остальных собеседников видно было, что и они итальянцы. Вокруг них собрались уличные мальчишки, оживленно передразнивая их непонятные слова и жесты.

Это трио южных типов представляло поразительный контраст с грязной черной улицей захудалого поселка и с темно-серым небом пустынного северного побережья. Мое прежнее недоверие к словам Клары получило удар, от которого ему не пришлось оправиться, но я должен был сознаться, что тогда же сам подпал под влияние «итальянского террора».

День уже клонился к вечеру, когда, дочитав нужные мне газеты и возвратив их священнику, я благополучно тронулся по дюнам в обратный путь. Никогда не забуду этого вечера и этой ночи! Погода резко изменилась, подул сильный и холодный ветер, гудевший даже в короткой траве, по которой я шел; над морем поднялись густые тучи, точно цепь высоких, темных гор, скоро полил дождь, как из ведра, перемежаясь с бурными порывами ветра. Трудно было вообразить более скверную погоду, и, – отчасти под ее влиянием, но главным образом после всего того, что я прочел, видел и слышал, – мои нервы совсем расшатались, и мысли были также мрачны, как окружающая непогода.

Из верхних окон павильона можно было видеть дюны по направлению к Граден-Уэстеру на очень большое расстояние. Чтобы остаться незамеченным, я не пошел кратчайшей дорогой, а стал держаться больше берега, чтобы, дойдя до песчаных холмов близ павильона, завернуть по оврагам к своему лесу. Солнце уже совсем близилось к закату, прилив только что начинался и не покрыл еще опасных песков. Удрученный своими новыми мыслями, я мало обращал внимания на дорогу, но вдруг меня поразил вид следов человеческих ног на песке. Следы шли по одинаковому направлению с моим путем, только еще ближе к береговой линии. Я сразу убедился – и по размерам совершенно свежих отпечатков на песке, и по общему от них впечатлению, – что эти следы не принадлежат никому из живущих в павильоне, а из того, что следы шли слишком прямо и совершенно близко подходили к опаснейшим пескам, – я вывел заключение, что они принадлежат чужеземцу, не знающему вообще местности и, очевидно, даже не слыхавшему о страшной репутации Граденской топи.

Шаг за шагом я выследил путь этого чужеземца на протяжении приблизительно четверти мили. На юго-западной границе топи следы сразу исчезли. Очевидно, что тот, кто бы он ни был, несчастный вступил в топь и был ею засосан. Пара чаек, бывшая, быть может, свидетелями его гибели, кружилась над этой новой могилой, испуская свой обычный печальный писк. В эту минуту солнце, разорвав последним усилием завесу облаков, озарило темным пурпуром безобидную на вид гладь морских песков. Некоторое время я неподвижно стоял, вглядываясь в это место гибели, стараясь угадать, сколько длилась трагедия, кричал ли несчастный, могли ли его крики быть услышаны в павильоне… Я чувствовал, что дух мой совершенно потрясен, путаются мысли, теряется бодрость, над всем восстает зловещий призрак смерти. Однако я взял себя в руки и собирался удалиться, как вдруг чайка, смелее остальных, бросилась, точно шлепнулась, к краю берега, снова взлетела высоко и затем начала летать над самым песком. Следя за ее полетом, я увидел мягкую черную поярковую шляпу, слегка конической формы, такой же как у итальянцев, которые собрались в Граден-Уэстере.

Помнится, – хотя я не вполне уверен, – что я не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть. Ветер гнал шляпу к берегу, и я подошел к самому краю топи, чтобы ее поймать. Тут снова прилетела чайка, схватила было шляпу, но порыв ветра вырвал ее из клюва и отбросил на несколько сажен дальше, уже на твердый берег. Понятно, с какой жадностью я набросился на эту шляпу. Видно, что она успела уже достаточно послужить своему владельцу и была более груба или более засалена, чем те, которые я днем видел на улице. На красной подкладке была напечатана фирма продавца, – имя его я забыл, – и город Venedig. Как известно, это имя, которое дали австрийцы прекрасной Венеции и всей ее области, когда она находилась под их владычеством.

Я был совершенно поражен. Мне даже показалось, что передо мной стоят живые итальянцы. В первый раз в жизни и, смею уверить, в последний я был охвачен тем, что называется паническим страхом. Прежде я не мог себе даже вообразить такой вещи, которой я устрашился бы, теперь я чувствовал, что у меня сердце упало, ум не в состоянии работать, тело дрожит. А предстояло еще отправиться в лес, в мою одинокую, ничем не защищенную пещеру. С большими колебаниями, с большой неохотой я пошел.

Там я поел немного холодного супа, оставшегося с прошлого вечера, так как огонь разводить я не решался. Скоро я совершенно пришел в себя, отогнал мнимые страхи и спокойно улегся спать.

Сколько я спал, – как ни старался, не мог припомнить, – но внезапно я был разбужен потоком света. Я проснулся, точно от удара, и в одно мгновение приподнялся на колени, но свет исчез так же быстро, как появился. Кругом была кромешная тьма и в этой темноте раздавался лишь невообразимый рев бури.

Прошло, по крайней мере, полминуты, прежде чем я пришел в себя. Сперва я решил, что у меня был просто кошмар, но сразу же разубедился в этом. Во-первых, полог моей палатки, который я перед сном тщательно привязал, был раскрыт, во-вторых, я еще чувствовал запах раскаленного металла и горящего масла. Не могло быть сомнения: меня разбудил свет от потайного фонаря, который кто-то поднес к моему лицу, чтобы его разглядеть. Он его разглядел и ушел. Что же это значит? Или он знал меня раньше и узнал, или не знал? И в том и в другом случае он мог сделать со мной что угодно…

Тут я вскочил, потому что ясно представилась опасность, грозившая павильону. В самом деле, меня могли убить или навеки искалечить, могли ограбить, могли, наконец, меня разбудить, спросить, кто я такой, что здесь мне нужно… Следовательно, меня разбудили по ошибке, искали, очевидно, не меня.

Немало понадобилось мне решимости, чтобы выйти из пещеры и погрузиться в непроглядную темь окружавшей ее чащи кустарника, из которого и днем нескоро можно было выбраться. Однако, я благополучно вышел из нее и, пройдя оставшуюся часть леса, отправился к павильону. Я шел по дюне мокрый до нитки от ночного ливня, оглушаемый ревом ветра, бившего прямо в лицо, каждое мгновение опасаясь попасть в засаду. При полной темноте ночи и непрекращавшемся реве бури целая неприятельская армия могла бы быть скрыта в дюнах, и я ни слухом, ни зрением не мог бы узнать о ее присутствии.

Всю остальную часть ночи, показавшуюся мне невообразимо долгой, я караулил площадку перед павильоном, но не видел ни единого человеческого существа, не слышал ни одного звука, кроме грозного, зловещего шума морского прибоя, смешивавшегося с жуткими завываниями ветра. Маленький, лишь еле заметный свет, сквозивший через щель ставни одного из верхних окон павильона, составлял мне компанию до рассвета.

Глава V

Повествует о свидании Норсмаура со мной и Кларой

При первом луче дня я оставил открытое место перед павильоном и направился к моему убежищу в высоком песчаном холме около бухты, чтобы поджидать приход Клары. Утро было серое и печальное, ветер усмирился перед восходом солнца, отлив был в полном ходу, но дождь продолжал немилосердно лить. На всей пустыне дюн не виднелось ни одного живого существа, однако я был уверен, что в окрестностях павильона уже собрались враги. Фонарь, разбудивший меня ночью, и шляпа, отнесенная ветром с Граденской топи на берег, служили достаточно красноречивыми сигналами опасности, грозившей Кларе и жителям павильона.

Было уже семь с половиной или около восьми часов, когда силуэт дорогой мне девушки, наконец, показался на пороге павильона. Несмотря на отчаянный дождь, Клара решительно направилась к берегу. Разумеется, я не стал ждать, пока она дойдет до обычного места встречи, и был около нее уже на первом же повороте, скрытом от павильона.

– Мне очень трудно было уйти! – воскликнула она, завидев меня. – Они не хотели, чтобы я шла гулять в такой дождь.

– И вы, Клара, не побоялись?

– Нет, – ответила она так просто, что душа моя наполнилась доверием и радостью.

Действительно, моя жена была и самая лучшая, и самая храбрая из женщин, каких я только встречал. Я знал прекрасных по своей доброте и другим душевным качествам женщин, знал и очень храбрых, но не встречал сочетания доброты и значительной степени смелости в одной и той же женщине, моя жена была, очевидно, исключением, ее решительность и бесстрашие соединились с самыми обстоятельными и прекрасными чертами женского характера.

Я рассказал все, что со мной случилось, Клара сильно бледнела, слушая рассказ, но сдерживала свои чувства.

– Вы видите, я цел и невредим, – сказал я в заключение, – очевидно, не меня искали, но если бы они того пожелали, уже ночью меня не было бы в живых.

Она положила мне руку на плечо.

– И я не имела предчувствия об этом! – воскликнула она.

Выражение ее голоса проникло в мою душу. Я обвил ее стан рукой и привлек ее к себе, и, прежде чем мы очнулись, ее руки были на моих плечах, ее губы прикоснулись к моим. Слов любви мы не произнесли. Я до сих пор помню прикосновение ее щеки, мокрой и холодной от дождя, часто впоследствии я целовал ее щеку, когда она умывалась, чтобы оживить в моей памяти первый наш поцелуй на морском берегу в то достопамятное утро.

Мы простояли таким образом несколько секунд, – а может быть и больше, потому что время для влюбленных быстро летит, как вдруг наш слух поразил раскат хохота, какого-то дикого, неестественного хохота, которым нередко маскируют досаду и гнев.

Мы обернулись, но талия Клары осталась в моей руке, а она и не подумала освободиться.