Не погаснет души огонь!. Рассказы, пьеса, стихотворения: читать начало книги онлайн

– Ложись, Иван! – Небольшого роста парень встал со своей кровати и уступил старику место. – Я по ночам на «дороге стою». Будешь спать на этой кровати. Ночью ты, а днем я. Как? Пойдет?

– Пойдет, – кивнул Иван Петрович Дорофеев. Не медля ни секунды, он, сняв ботинки, лег на предоставленное ему свободное место и мгновенно заснул.

Дед Иван – так стали звать его арестанты в камере – долго привыкал к тюремному распорядку. Как тут привыкнешь? Днем тюремные сидельцы спят, а ночью разговоры разговаривают, пьют чай и нарушают режим. В шесть утра на продоле – тюремном коридоре – включается радио. Это вроде подъема. В это же самое время для пущей убедительности на несколько минут включают сирену, и воет она, нестерпимым звуком призывая арестантов вспомнить, что они находятся за колючей проволокой и толстой решеткой, отбывая наказание. Страдают, то есть! Утренние радиопередачи, смешанные со звуком сирены, образовывали в голове такой коктейль, что с ума можно сойти. Нет, никогда бы не подумал дед Иван, что таким изуверским способом можно заставить проснуться не спавшего всю ночь человека. Оказывается, можно. Легко. Сирена смолкала, но радиоточка на продоле и в камере продолжала орать как ни в чем не бывало весь день. Затем по камерам разносили завтрак. Нарезанный ломтями черный хлеб подавали в маленькую дверку в железной двери камеры, называемую в народе «кормушка». Один из арестантов подавал в кормушку пустые алюминиевые тарелки, а обратно в них получал баланду – кашу, чаще всего сочневую или пшенную. Сильно голодные арестанты вставали со шконарей и садились за «дубок» завтракать. Кашу лучше проглотить горячей. Когда остынет, она практически несъедобна.

Ровно в восемь сирена гудела ещё раз, призывая к подъему повторно, теперь уже на утреннюю проверку. Заспанный народ кое-как одевался и, качаясь из стороны в сторону, отряхнув дремоту, выходил в коридор. Арестанты строились в две шеренги и терпеливо ждали, пока охранник не пересчитает обитателей камеры всех по головам.

Затем на продоле наступала прозрачная тишина. Лишь изредка гремели открывающиеся двери камер. Подследственных водили к адвокатам или к следователям. Иногда кому-то везло, и его отводили в комнату свиданий. За стеклом, с телефонной трубкой в руках, ждали чаще родственники, реже – друзья с воли.

Радио замолкало ровно в десять ночи. Отбой. Вот тут и начиналась настоящая арестантская жизнь. Движуха!

Ночь…

На заправленном темно-синим одеялом шконаре дед Иван лежал с закрытыми глазами. Двухъярусные железные кровати стояли сваренными по две. Восемнадцать в два ряда. Между кроватями оставалось небольшое пространство, которое на тюремном жаргоне называлось «проходняк», а между рядами, в конце камеры сиротливо притаился железный стол с приваренными к полу скамейками. Туалет, занавешенный серым от времени полиэтиленом, по местным традициям звался «дальняк», и это было логично, так как находился он возле двери камеры, вдалеке. Деда Ивана как человека пожилого возраста положили на нижний ярус, в знак уважения к старости. В этом он тоже увидел свою правильную логику. Второй ярус был для него высоковат. Зато внизу, по полу, постоянно тянуло сквозняком. В огромную щель под дверью камеры легко проникал яркий коридорный свет.

Дед Иван с трудом воспринимал новое общество. Среди арестованных царили безразличие и фамильярность по отношению друг к другу. Независимо от возраста все звались Вовками, Колянами и Димонами. Курили лежа на кроватях, стряхивая пепел в самодельные, из пустых пачек фильтрованных сигарет, пепельницы. Матом ругались громко и смачно. Из воспоминаний о свободе от своих новых соседей дед Иван слышал только рассказы об удачных кражах, постоянных попойках до беспамятства и описания постельных сцен.

– Молишься, дед Иван? – спросил молодой парень по прозвищу Кот, сосед по левую руку. Дед Иван открыл глаза и приподнял голову.

– Молюсь, сынок! Отчего же не молиться?

– О чем молитва? – поддержал разговор Змей, сосед по правую руку.

– Как вам сказать? Молитва, она не о чем, она к Богу!

Змей ехидно улыбнулся и, обращаясь к камере, искусственно бодрым голосом сказал:

– Так ведь Бога нет! Ученые доказали. Вот ты говоришь, что ты верующий, а сам сидишь со мною в одной камере. Как же так получается? Бог тебе не помог от ментов свалить, с уголовного дела спрыгнуть? Наверное, ты его просил, чтобы не посадили тебя, а-а? Не услышал тебя Боженька! Правильно не услышал! Потому что нет никакого Бога… Что скажешь, старый?

«Старый» медленно поднялся с кровати. Кот быстро вытащил сигарету и прикурил. Он, сидя на кровати, поджал ноги под себя и приготовился слушать. Ночь обещала быть интересной. Есть Бог или нет, этот философский

вопрос волновал его давно. Кот любил философию и умные разговоры о космосе. Особенно о том, есть ли жизнь на других планетах. Книг он не читал. Они ему были не интересны. Больно долго пишут писатели о всякой ерунде, вроде погоды. Видео или DVD – это другое дело. Лежишь, куришь и смотришь. Красиво. Особенно если по телевизору показывают про природу: океан, звезды и зверей. В камере Кот считался человеком образованным и начитанным, хотя семь классов окончить ему так и не пришлось.

Дед Иван опустил на деревянный пол ноги, одетые в шерстяные носки, и внимательно посмотрел на Змея. Его светло-голубые глаза на какое-то мгновение сверкнули в свете лампочки, но тотчас потухли. Змей, довольный собой, оглядел камеру. Дед Иван молчал. Значит, победа была за ним, за Змеем.

– Ох, и не нравится он мне, – заерзала мысль в голове у Змея. – Как было хорошо! Сидел себе как король на именинах. В камере один молодняк, лафа. Слушают, открыв рот. Ещё бы. Он пятнадцать лет отмотал по лагерям. Есть что рассказать. Кот в рот заглядывал, того гляди слюной подавится. Рассказать было действительно много о чем. И хорошего и плохого в жизни Змея было поровну. Главное в жизни арестанта – не где сидеть, а кем сидеть. Молодым ребятам, не топтавшим зону, смысл тюремных законов сразу понять трудно. Опыт приходит путем проб и ошибок. На воле ошибку можно и не заметить, а в зоне – шалишь. Ты не увидел, «друзья» помогут! Они всегда начеку.

Чуть споткнулся – слопают, не заметишь. Таким образом, у человека, проведшего часть жизни за колючей проволокой, складывается привычка подозревать окружающих во всех смертных грехах. Любое, даже самое безобидное слово, сказанное соседом по камере, может обрести совершенно другой смысл. Паранойя, конечно. Нельзя же, в конце концов, каждого человека подозревать в том, что он хочет сделать тебе гадость. А что поделать? Привычка. Зона. Трудно научиться видеть в стае волков ягнят. Трудно? Не то слово! Практически невозможно.

– Да-а, старый! Верно, нелегко на старости лет оказаться за решеткой?

Дед Иван тихо выдохнул, вытер ладонью лицо, будто стирая невидимую паутину, и тихо ответил:

– Что в старости, что в молодости, ничего хорошего в тюрьме нет, сынок. Физически легче молодому, а морально проще старику. Свое пожил. Все, что мог, сделал. Жизнь подходит к ожидаемому финалу. На этом свете время жизни имеет конечную станцию. Живешь, а время летит, как скоростной поезд Владивосток – Москва, и все больше под откос. Путь заканчивается. Прекрасная сказка под названием жизнь.

– Погулял старик на воле? Да? Попил водочки, с девками накувыркался. Конечно, чего жалеть жизнь. Понятно, что прожита она не зря!

– Зачем же сразу – водка и женщины! Не в водке счастье….

– Ну, и не в Боге! Тебя послушать, так ты ангел, а мы грешники! – Змей громко рассмеялся.

Сокамерники, почуяв интересную беседу, повернулись к заспорившим арестантам и навострили уши.

– Тебя как звать-то, сынок? – дед Иван давно хотел спросить парня по кличке Змей, как его зовут от рождения. Собачьи клички никак не давались ему на язык.

– Змеем зови, чего тебе имя. Мне мое погоняло очень нравится. Я его на малолетке получил. По первому сроку. Так что не заморачивайся, старый. Зови меня Змей.

– Неловко как-то…. Ну, да ладно. Змей так Змей. Так вот, товарищ Змей. Жизнь имеет материальные границы, а душа, она вечна. Душа – объект не материальный, но духовный. Святые старцы учат нас, что жизнь после смерти и есть самое настоящее. Земная жизнь лишь приготовление к жизни вечной. Если человек живет на земле по Божьим законам, то после смерти душа стремится к дальнейшему совершенству и улетает из бренного тела в рай. К Господу нашему Иисусу Христу. Душа грешника проживает в ненависти к Богу. Значит, она после смерти падает прямиком в ад.