Алексей Хвостенко и Анри Волохонский: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Пляжным фотографом быть несколько легче!

– Целый год, если не больше, провел в Средней Азии, в Самарканде. Я наблюдал сбор хлопка в Узбекистане, в Ферганской долине. В Самарканде мы вчетвером, Володя Пятницкий, Ваня Тимашев по кличке Бог, я и Гена Снегирев, расписывали ба́ям, старикам местным, их бесконечные анфилады комнат. Бывшему самаркандскому прокурору мы расписывали айван, террасу внутреннюю во дворе дома. Он рассказал нам, что стал самым богатым человеком, когда был директором какого-то детского дома. Я подумал, что же там украсть можно? А оказалось, они просто детей продавали своим в рабство. Девочки ценились намного дороже, чем мальчики, они всегда оставались сильнее. Так что феодальная система была там та же самая. Трудно сказать, была там советская власть или нет, все они оставались мусульманами.

– Когда б вы знали, из какого сора растут стихи.

– Когда мы работали в Джамбае, маленьком городишке, где местные жители, в основном ссыльные крымские татары, чайхану какую-то расписывали, то жили в доме дехканина, крестьянина на местном языке, одноэтажном бараке на двадцать кроватей. Кончилось это тем, что нас посадили на пятнадцать суток в зиндан, в тюрьму. В яму нас посадили чайханщики, потому что не хотели нам платить. Спровоцировали, подослав какого-то типа, который назвался ревизором и сказал, что ему ужасно нравится то, что мы делаем: «Сейчас я перенесу к вам весь буфет». Ну, мы, конечно, напились там изрядно, и я заснул. А когда проснулся, пришел милиционер со словами: «Вас всех просит к себе начальник милиции». Тут меня прихватил радикулит, и я говорю: «Я ни за что не пойду». – «Ну, пускай кто-нибудь один пойдет!» И стал по очереди всех вытягивать. В зиндане мы сидели пятнадцать суток. Там я и сочинил песню «Я говорю вам: жизнь красна…»37. Снегирев закрутил роман с девочкой-архитектором из Ташкента, которая в то время жила в Самарканде, и хотел даже жениться. При мне он описывал их будущую жизнь брачную: «Я буду лежать на печке и писать роман под названием „Хуй“, а ты будешь варить щи. Она: „Нет, я не хочу!“ – „Ну, тогда наоборот – ты будешь лежать на печке и писать роман под названием „Хуй“, а я буду варить щи». Первыми слушателями были местные заключенные. А Снегирев так вообще заговорил всех своими рассказами. Когда выпускали, нас встречали с почетом, пригласили на той38 и угощали пловом с гашишем. Поешь плову и улетаешь. В общем, так они и уехали. Кажется, он даже увез ее с собой и купил какой-то дом в Костромской области. Уже в Москве он ко мне пришел советоваться, жениться ему или не жениться. Вызвал меня на серьезные переговоры и повел Новым Арбатом в кафе «Чародейка». А мне было очень плохо летом, после перепития какого-то очередного. Он говорит: «Прими, это тебе поможет!» Я принял и там заснул, вырубился напрочь. И вместо всякого совета и разговора я все проспал. Просыпаюсь, мы со Снегиревым вдвоем, какая-то тетка подметает. Не знаю, чем вся эта история закончилась, с тех пор мы никогда не виделись. Думаю, что получилось по песне: они не ужились вместе.

– Пьют все, не все осваиваются на новом месте. Может, не нужно их вообще отрывать от родного города?

– Трудно сказать. Вадик Делоне39, которого выслали из страны, очень тяжело переживал эту ситуацию и пил, конечно, ужасно. Выперли его, он пил-пил и умер. Умер довольно странным образом, как мне рассказывала его жена, Ира. Они сидели с гостями, а потом он устал и пошел спать. Он ей говорит: «Поставь мне пластинку Хвоста послушать». У меня тогда вышла моя первая пластинка в Лондоне, «Прощание со степью»40, и я ему ее подарил. В Люксембургском саду мы с Вадиком довольно часто бухали, у нас знакомая жила напротив этого садика. Ирка поставила первую сторону и пошла к гостям в другую комнату. Вадик лежал на кровати. Когда закончилась первая сторона, она зашла перевернуть, сняла иголку, подошла к Вадику – а он не дышит, рука холодная совершенно. Он умер, слушая мою пластинку «Прощание со степью». Во сне, естественной смертью.

– А тема степи откуда у вас? Заглавная песня посвящена Льву Гумилеву.

– «Степь ты, полустепь, полупустыня…» Меня всегда привлекали степные народности, я постоянно читал о них, изучал их, общался с Львом Николаевичем Гумилевым, который писал об этом. Сам побывал во многих степных странах, в частности в Туве. И тема степи меня никогда не покидала. В последнюю пластинку «Репетиция» я включил «Три песни старца», вошедшие в свое время в цикл стихов, который так и называется «Степные песни». Но там было семь стихотворений, а тут три, которые так и называются: «Три песни старца». Я не ходил на его лекции, но с ним дружил мой приятель, художник Сережа Есаян41, армянин московского разлива. Он жил в подвале в Печатниковом переулке, который снял у Марьи Васильевны Розановой, когда они с Синявским эмигрировали. Я помогал ему подвал оборудовать, когда он стал перестраивать все на свой вкус и лад. Моя последняя квартира, которую я снимал, была в Последнем переулке, на углу Трубной площади, ближе к Цветному бульвару. На Сретенке кто только не жил, мастерская Воробьева с одной стороны, Красного с другой. В подвалах часто появлялся Зверев, и мы пьянствовали вместе. Пьянство было жестом протеста, как и наркотики, но без них не было бы русской культуры.

– Правду пишет Лимонов, что наркотики в Москве появились вместе с вами?

– Я женился на девочке по имени Алиса и переехал в Москву, где познакомился с Пятницким. Алиса существует до сих пор и работает крутым адвокатом, многим помогает. Мы тогда все сидели на наркотиках. Я возил в Москву гашиш и был первым распространителем фенамина. В то время продавали такие карандаши от насморка, «Ингалин», внутри которого находилась ватка с фенамином. Туда наливаешь воду, взбалтываешь чуть-чуть, потом вытягиваешь шприцем и по вене гоняешь. Стоил карандаш 14 копеек. Потом его запретили и перестали продавать.

– После войны раненых подсадили на морфий. Из госпиталей он перекочевал к богемной публике, арефьевцам, например.

– С Арефьевым мы встретились в Вене, куда он приехал со своей подругой Жанной, которая от него куда-то свалила с каким-то парнем, в Мадрид, по-моему. А Арефьев приехал сюда, в Париж, и круто пьянствовал какое-то время, хотя и рисовал чего-то. Жил он один в гостиничном номере, там и умер. С Михновым у нас были очень близкие отношения, но потом я переехал в Москву, а он остался в Питере. И так получилось, что мы с ним больше уже не виделись. Уже здесь я узнал, что он умер. Он как-то замкнулся в себе со смертью Аронзона, с которым они очень дружили в последнее время. Аронзон умер еще при мне в Казахстане, говорили, что самоубийство, но больше похоже на несчастный случай.

– Волохонский рассказывал о вашей работе в прачечной, которая в результате была залита пеной. «Пускай работает рабочий» оттуда?

– Я был рабочим кухни в зоопарке, конюхом. У меня был конь, Цыган, хромой на все четыре ноги. Я должен был приходить каждое утро, запрягать Цыгана в специальную повозку и ехать на нем на кухню. И оттуда развозить еду по всем вольерам, где содержали животных. На кухне стояли ящики на платформе, а я ездил с ними по зоопарку и раздавал всем. Тварей разных там было много. С животными у меня были разнообразные отношения, и у каждого была своя еда, у слона одна, у бегемота – другая. Помню, бегемот сидел зимой в какой-то яме, одна пасть видна. Берешь копну сена на вилы – и в пасть ему всовываешь.

– Героиню «Игры на флейте» звали Татьяной. Правда, что на концерте в Питере к вам подошла интеллигентная немолодая женщина и сказала: «Алеша, Татьяна – это я!»?

– Врала! Была у меня такая подружка, которой посвящена эта песня. Та Татьяна, которую я имел в виду, живет в Москве. В Питер на концерт она приехать не могла никак, она не ездит за мной по всей стране. Другой Татьяне я ничего не посвящал – значит, это была самозванка!

– Песня про рай стала народной, ее пели нищие в переходах.

– Когда песня «Рай» прозвучала впервые широко для русской публики в фильме «Асса» и Борис ее спел, я получил эту пластинку. Там было написано, что это народная песня в обработке Гребенщикова. В таком виде она и сохранилась. Как вы понимаете, это совершенно не так. Это курьез. Текст этой песни написал Анри Волохонский, музыку мы почерпнули из пластинки «Лютневая музыка», которую выпустил замечательный лютнист Вавилов, ныне покойный. Неизвестно, существовал ли в XVI веке автор Франческо ди Милано, – никаких нот этого композитора не найдено42. Мне мои знакомые музыканты говорили, что песня про рай – фальшивка, что все сочинил сам Вавилов, что никакого Франческо ди Милано не было. Но я ее переделал и пою немножко по-другому. Вот Боря Гребенщиков поет ее точно как Вавилов на пластинке. А я на такой более русский лад пел. Но вообще я отношусь к этому хорошо, потому что он сделал рекламу, ее популяризировал. И меня самого стали знать гораздо больше благодаря этой песне. Молодежь в России распевала ее везде и повсюду, как мне рассказывали. Мне нравится, как он ее сделал, и мы с ним встречались много раз в Москве и Питере, но и в Америке, Лондоне, Париже.

– Вы много путешествовали по миру?

– Я объездил множество стран, всю Европу, Северную Америку, часть Африки, почти три года провел в Лондоне. Надо бы в Америку съездить, забрать свои работы. Надо снять с подрамников холсты и везти – так я Мишки Рогинского43 в Америку перевозил работы. Меня спрашивают: «Это что такое?» – «А это у меня стихи!» Дешевле будет контейнер везти, чем самолетом. Пароходы и сегодня плывут, только сейчас море замерзло, наверное. Мне надоела, честно говоря, парижская жизнь, все время что-то самому организовывать. Устал я от всего этого. Тут-то я всегда каких-то помощников найду.

– Тиль 44 рассказывал, как вы с ним видели в Марокко Орландину.

– В Марокко мы ездили с Тилем, работали в заброшенном медресе. Тиль почему-то предпочел там остаться, хотя нам дали нормальную квартиру, где можно было жить. И он увидел какие-то привидения, которые, как он уверял, его осаждали. Они его так доставали, что он изнутри запирался и подпирал дверь какими-то кольями. Во всяком случае, плечом дверь открыть было невозможно, так он их боялся. Уж не знаю, что там было дальше.

– Как вы вернулись в Россию?

– В Россию я в первый раз после эмиграции приехал в 92‑м году, Новый год встречал в Питере. Тогда мы и записали первую пластинку с «Аукцыоном», «Чайник вина». В 95‑м году я приехал в Москву и провел там полгода, тогда мы сделали проект на стихи Хлебникова, «Жилец вершин». Самое большое удовольствие в жизни и самая удачная наша совместная работа, меня она удовлетворяет больше всего из того, что я сделал. С группой «Аукцыон» мы планируем сделать музыку к спектаклю «Первый гриб», текст которого был написан давным-давно, в начале 60‑х годов. Толя Герасимов до сих пор играет, и мы с ним много выступаем вместе. Пластинку «Завтра потоп» мы записали с Толей Герасимовым в Нью-Йорке. Саму песню мы сочинили с Анри Волохонским в деревне Большой Брод, где проводили лето. Так получилось, что сочинили мы ее в тот самый день, когда умер Колтрейн. На следующий день я приехал в Питер и услышал по «Голосу Америки», что он умер. Был такой знаменитый диктор, Уиллис Коновер, который вел джазовые передачи в те времена. У меня есть песня «Не вижу птиц я», на мотив его «My Favorite Things». На той же пластинке – «Открывайте шире ворота» на мотив «Во поле береза стояла».

– Толя – замечательный, идет по Москве со своим чемоданчиком, значит, все хорошо 45.

– Однажды мы с Толей Герасимовым жили в Париже на одной квартире на улице Архивов. Утром, уходя куда-то, я дал Толе от руки написанный текст и сказал: «Напиши песню!» Он до вечера что-то придумывал, инструментов у него не было, была гитара, на которой он играть не умеет. Но он придумал, мы даже чего-то записали на какой-то маленький магнитофон. И к вечеру было готово «Поедем, поедем». Потом, в процессе жизни, она слегка изменилась, потому что Толя уехал из Парижа, а я его мелодию немного забыл. И получился такой прекрасный гибрид. Так что мы соавторы по музыке этой прекрасной. Для диска Леня Федоров нашел где-то в Вологде две деревянные статуи, очень похожие на нас. Однажды мы фотографировались в Нью-Йорке на фоне огромной работы Целкова, но не влезли в кадр. В Нью-Йорке живет Юлия Каган, молодая дама, которая попросила меня написать тексты на музыку всяких боссанов. Толя сделал аранжировки, и мы выпустили вместе пластинку «Белый дятел». Сейчас готовятся к изданию новый альбом «Три песни старца» и концертная запись из клуба «Барби» в Тель-Авиве. Пластинка «Последняя малина» была записана в 81‑м году в Лондоне, с парижскими цыганскими музыкантами. Сейчас ее выпускает в свет Олег Коврига, известный в Москве издатель.

– Как вы получили русский паспорт?

– Четверть века я жил во Франции и много путешествовал по всему миру. Год назад митьки пригласили меня на свой фестиваль, но мне не дали визу. Я получил отказ потому, что во Франции до недавнего времени проживал в статусе политического беженца. А в той бумаге написано, что гражданин не может появиться ни в одной стране из бывшего Советского Союза. Теперь я от него отказался, так как Путин даровал мне российское гражданство. Спустя 26 лет указом президента нашего, господина Путина, мне дали русский паспорт. Я хотел бы поблагодарить от своего имени президента Путина, Владимира Владимировича, за этот великодушный поступок с его стороны. Были всякие приключения, когда я терял документы, но сейчас, надеюсь, проблем с этим больше не будет. В первую очередь я приехал сюда, чтобы повидать своих близких друзей и внуков. Один из них у меня, оказывается, от Толи Герасимова. Зовут его Алексей, и родился он в тот же день, что и я, 14 ноября. Вырастет, как и я, Скорпионом.

– Что вы сейчас читаете, смотрите?

– Сегодня беллетристики я практически не читаю. Только энциклопедические издания, которые нужны для моей работы. Словари, энциклопедии, антологии. Я не очень люблю кино. Но мне удалось посмотреть на Западе несколько очень неплохих театральных постановок. Мне говорили, что в Москве сейчас очень оживленная театральная жизнь. В Париже я посмотрел с большим удовольствием постановку Анатолия Васильева «Амфитрион», для которой мой приятель Камиль Чалаев написал и исполнил прямо на сцене музыку.

[37] «Эпиталама Геннадию Снегиреву».

[38] Пир, праздник (тюрк.).

[39] Делоне Владимир Николаевич (1947–1983) – поэт, диссидент; эмигрировал в 1975 году с женой Ириной Михайловной Белогородской.

[40] «Прощание со степью» – альбом песен Алексея Хвостенко, переиздан в России фирмой «Отделение „Выход“» в 1996 году.

[41] Есаян Сергей Арамаисович (1939–2007) – художник, близкий друг Хвостенко и Волохонского, иллюстратор их книг «Городские поля» и «Басни».

[42] См.: Гейзель З. История одной песни. https://web.archive.org/web/20120105060501/http://www.israbard.net/israbard/pressview.php?press_id=1049809438 (архивная копия, просм. 28.08.2023).

[43] Рогинский Михаил Александрович (1931–2004) – московский художник-нонконформист; эмигрировал во Францию в 1978 году.

[44] Самарин Валентин Прохорович (Тиль-Мария) – ленинградский художник, фотограф; эмигрировал во Францию в 1981 году.

[45] Саксофонист Анатолий Александрович Герасимов (р. 1945) скончался в Москве в 2013 году.