Читать книгу «Федька Волчок» онлайн.
Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.
— Что здесь? — спросил дед.
— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.
— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.
гаркнул во все горло:
— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:
— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.
Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:
— Расточительно, очень расточительно.
К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:
— Отстираю, заштопаю. Мало ли когда пригодится.
Я прошел в конторский дом. Сел на лавку, прислонился к стене и закрыл глаза. Рукавишников тихо переговаривался со Зверевым, обсуждали мое будущее.
— Иван Васильевич, вы же понимаете, что случись что, дай Бог вам здоровья, мое опекунство мало поможет Федору, — выговаривал Рукавишникову Дмитрий Иванович. — Барнаул все-таки город небольшой, провинциальный. И отсюда ничего для юноши я не смогу сделать. Ему учиться дальше надо, это в Томск ехать.
— Нет, хватит с меня Томска, — отрезал дед. — А так дело говоришь. Ему через месяц пятнадцать стукнет. По любым меркам зелен. А если умру я, так ему копейки не достанется. Мало того, что мать его не венчана, так она еще и не крещеная.
— Это как так? — удивился Зверев.
— Да вот так, — Рукавишников тяжело вздохнул. — Специально людей нанимал, здесь весь Алтай прошерстили. Не записана ни в каких церковно-приходских книгах. Записи, о том, что крещена она в православную веру, кто ее отец и мать, кто крестные — нет такой.
— Так может она, как все каменщики, записана в инородцы? — предположил Зверев.
Каменщики — так называли старообрядцев-беспоповцев, которые жили на территории, спорной между Российской и Китайской империями. Китайцы считали каменщиков своими поддаными и подати они платили китайскому богдыхану. Но по Чугучакскому договору спорные земли вместе с населением перешли к российской Империи. И тут снова юридический казус: население стало считаться почему-то китайским и записывалось в церквях и при переписи тысяча восемьсот шестьдесят третьего года как инородцы.
«Интересное предположение». — подумал я, почему-то вдруг вспомнив Джа-ламу.
— В двоеданцах Анна тоже не числится, проверяли, — вздохнул Рукавишников. — Уже всю голову сломал, не знаю. Что делать. Так-то признать — признал, завещание на него оформил, но ты же, Дмитрий Иванович, мою родню? Крючкотвор на крючкотворе. Да и положение у них серьезное. Один мой брат — Константин Васильевич — чего стоит. Все-таки московский городской голова, к самому Государю Императору вхож. Да и дети младшие просто так выгодный кусок не упустят. Эх, после того, как с Владимиром дров наломал, решив женить по своему выбору парня, так с остальными поостерегся. Когда дочка выбрала Набокова в мужья, даже спорить не стал. Владимир Дмитриевич показался мне со всех сторон хорошим человеком, жаль, не знал тогда, что он с масонами путается. А так он юрист, хороший юрист, профессор даже, и уж как лишить Федю наследства, точно найдет. У меня один выход остается, пока жив, ввести Федора во все дела, передать все связи — и коммерческие, и житейские. Ввести в общество, одним словом. И все имущество на него переписать.
— Как-то вы резко приняли решение, — поостерег его Зверев. — Не торопитесь? Сами-то с чем останетесь?
— С чем, спрашиваешь? — услышал скрип стула, стук падающей трости, которую Рукавишников в руки схватил, сразу, как вошел в конторский дом. — С тем, что сегодня открылось мне… — он помолчал. — Видел я Беловодье. Своими глазами видел страну желанную. И такой свет мне на душу пролился, такое умиротворение снизошло, что все сразу ясным стало. Что деньги, что имущество? Люди там скромно живут, но счастливые, как в раю. И греха у них нет. И души легкие… — Рукавишников замолчал, пару раз стукнул тростью о пол. — И так же мне больно стало, что за грехи наши живем здесь, как волки, грыземся за каждую копейку… Знаешь, не Федор бы, так и вовсе в скит ушел…
— Рановато, Иван Васильевич, — я услышал в голосе Зверева усмешку, видно «уход в скит» был частой темой их разговоров. — Как вы правильно заметили, если бы не Федор.
— Вот и не знаю. Как решить вопрос. Федька, спишь? — окликнул меня Рукавишников.
— Нет, не сплю. Внимательно слушаю, — ответил ему. — Все-таки моя судьба решается.
— Так глаза открой, посмотри мне в лицо, да скажи, что сам думаешь? — произнес дед же сердясь.
Я встал, сел к столу напротив деда и, посмотрев ему в лицо, прямо сказал:
— Про усыновление не думали?..
По его лицу было видно, что нет. Пожалуй, мне удалось заставить деда задуматься. Ответил он не сразу, но когда начал говорить, складки на его лбу расправились, брови разъехались от переносицы в стороны, лицо расслабилось.
— А ведь дело говоришь, — наконец, решил он. — Сыном мне будешь. У меня есть люди в Святейшем Синоде. Занесут, кому нужно, и какое нужно решение сделают. Только времени все это потребует, там быстро дела не делаются. Но достижимо, достижимо… Сам-то как, не против?