Читать книгу «Федька Волчок» онлайн.
Хотел сразу переписывать начисто для себя, но сначала пролистал тетрадь. Знаки, очень похожие на те, что я срисовал с медальона, занимали целую страницу. Дальше шел перевод. А перед знаками страниц за пять начиналось описание места и обстоятельства, при которых эта странная надпись попалась Ядринцеву.
Я увлекся чтением и, отложив карандаш, завалился на кровать. Начал читать, незаметно для себя проговаривая слова:
— Джа-Лама показался мне каким-то суетливым и похожим на шарлатана. Маленький, тщедушный, юркий. Встретив такого на ярмарке, невольно проверяешь кошелек — на месте ли?..
Здесь я отложил тетрадь. Интересно получается. Джа-лама. Я читал о нем. Страшная история, страшная жизнь человека, и не менее страшная смерть. Даже в мое время, в две тысячи двадцать пятом году голова этого буддистского монаха до сих пор находится в запасниках Эрмитажа, залитая формалином.
Выходит, Яков Блюмкин имел личный интерес к Джа-ламе. Насколько я помню, его экспедиции проходили по заданию ОГПУ, и финансировались из спецфондов. Молодое советское государство не жалело денег на исследования Алтая, вот только что именно исследовали такие, как Яков Блюмкин — это большой вопрос.
Продолжил чтение:
— Но это впечатление стиралось после первых же слов, произнесенных монахом. Он говорил примерно так же, как гудят их чаши. Как-то горлом и будто в себя. Чтобы его услышать, надо было даже дышать очень тихо. И когда он начинал говорить, сколько бы ни было вокруг народу, воцарялась тишина. Его тихие слова удивительным образом можно было услышать даже с самого краю толпы, как я однажды проверил.
Я пролистал описание Джа-ламы, на минуту задержавшись на его портрете. Ядринцев сделал очень удачный рисунок. Ладно, потом прочту внимательно, когда буду переписывать. Следующий отрывок заинтересовал больше:
— Стена сплошь была покрыта знаками, в которых я с большим трудом признал знакомые. Тюркские руны, квадратичное старомонгольское письма и буквы тибетского алфавита. Надписи я прочел с трудом. Все слова по отдельности вроде бы понятны, но общий смысл фразы ускользает. Как не бился тогда у каменной плиты, читая знаки, так и потом, по прошествии времени, читая эти знаки в своих записках, так и не смог понять их смысл. Единственное пояснение, которое получил от Джа-ламы, было лаконичным: «Ключ», — сказал он. И потом добавил: «Для чистых. Я не могу, я грязный». Вот как хочешь, так и понимай это.
Дальше шло описание места, где Ядринцев увидел каменную плиту с выбитой на ней надписью:
— Я спросил у него, мол, хорошо, это ключ. А где дверь, которую надо открывать ключом? На что Джа-лама, снисходительно посмотрев на меня, ответил: «Дверь где? Везде. Представь себе эту дверь и ты ее увидишь, если захочешь». Черт бы побрал эту восточную загадочность, — писал дальше Ядринцев, — я так и ничего не понял, но Джа-лама запутал меня еще больше, добавив: «Если дверь захочет того же». И тут же, будто кто щелкнул пальцами, пропало все его величие, вся таинственность, и передо мной снова оказался ярмарочный шарлатан. Он закривлялся и тонким, сверлящим уши, пренеприятнейшим голосом на чистейшем русском языке запел: «Ключик, ключик, где замочек? Ключик, ключик, где замочек?» — и захихикал, право, как умалишенный. И поманил меня за собой…
Дальше буквы были размыты, видно, либо что-то пролито на страницу, либо чернила, которыми писались следующие полстраницы были сильно разбавлены водой. Но прочесть у меня не получилось. А вот следующая страница заставила замереть. Я посмотрел на рисунок, потом достал из-за пазухи медальон и сравнил. Точно, мой амулет нарисован в тетради Ядринцева. И знаки — копия тех, что я перерисовал с серебряного задника своего амулета. И перевод!
Я отложил тетрадь, чувствуя, что стою на пороге большой тайны.
Подобное состояние мне очень хорошо знакомо. Это азарт. Точно такой же выплеск адреналина я ощутил, когда во время одной из экспедиций, промывая очередную пробу, нашел небольшой золотой самородок. Потом еще один. И еще. Казалось — обнаружил серьезную жилу, но удача только махнула хвостом и скрылась. Те несколько самородков оказались случайной находкой. После все, кто был в экспедиции, гадали, каким образом достаточно крупные самородки попали в такой бедный песок? Самородки сдали по акту, а мне выплатили довольно большую по тем временам премию.
Еще раз так же тряхнуло от предвкушения удачи, когда я наткнулся на крупную нефритовую жилу. Чистый нефрит, ярко-зеленый, обнажение было скрыто деревьями, растущими по склону. Собственно, даже не искал специально, просто поднимался к вершине и заскользил вниз, упав на живот. На автомате стукнул геологическим молотком, чтобы зацепиться за выступающее корневище, но промазал, и молоток содрал дерн. И я сначала задохнулся от удара о скальное основание, и только потом от восторга.
Сейчас эти два случая вспомнились не просто так. Один — когда вроде бы ожидаемый успех оборачивается прахом, и другой — когда падение приводит к победе. Что-то похожее были и здесь, но я не мог понять, что именно? Прах или победа?
Открыл дневник. Дальше шло описание обоза старообрядцев:
— Вот еще странная встреча, — писал Ядринцев. — Люди шли с обреченным видом, ослабевшие. Женщины плакали, но тихо. Как будто силы кончились и слезы тоже. Мужики были суровы, но истощены до страшного вида. Даже иссушенные. Увидев мой караван, кинулись к нам, показывая знаками, что хотят пить. Я сказал моим спутникам, чтобы дали воды. А мужик вдруг опустился на колени, обнял мне ноги и заплакал: «Русские!». И добавил: «Спасибо тебе, Господи!», и перекрестился — двумя перстами. Встретить здесь старообрядцев — посреди пустынь Восточного Туркестана — дело немыслимое. Но говорить мы с ними стали, после того, как накормили и поделились провизией. Оказалось. Что в путь они выехали неделю назад. Ехали дальше в горы, от людей. Много стало вокруг из-за переселенцев. Место подыскали заранее. Как я понял, направлялись в верховья Бухтармы, к горе Белухе. Через перевал прошли, вошли в ущелье. Рассказывали, что очень сильный туман был. Вышли в степь, голую. С китайцами не смогли договориться, да и окончилась встреча стычкой. Шли наобум, не зная куда. Проводили их до самого Чугучака. Дальше нарисовал им карту, и подробно объяснил дорогу на Бухтарму. Но как они оказались почти за тысячу верст от Алтая — то неведомо. Думал, лукавят, но мне показали газету, которую им привез становой пристав перед переездом. Число там стояло ровно за неделю до нашей встречи. Из этой недели пять дней они шли по Восточному Туркестану, навстречу заведомой гибели. Но в благодарность мне отдали мешочек золотистой охры, сказав, что бесовское искушение. Если бы не стали там, в ущелье собирать, не отвлеклись бы, так бы и вышли к своим, которые проехали первым обозом. И карту у них того ущелья срисовал.
Карты в дневнике не было. Я посмотрел на стопки бумаг. Что ж, найду. Я упорный.
Следующая запись в дневнике датировалась месяцем позже встречи со старообрядцами.
— Женщина она яркая, но сердце у нее каменное, — читал я вслух. — Не нравится она мне. И что тянет — не знаю. Голос у нее, как у сирены, что обещает смерть. Взглядом буквально заставляет каменеть. Смерть супруги моей, Аделаиды, явилась для меня большим ударом. Она в общем-то не болела. Верный мой спутник, всегда ждала меня и терпела. Не жаловалась, не пеняла мне. И я ее не замечал будто бы, как не замечаешь удобное кресло или привычную курительную трубку. Пока не потеряешь. Так и с ней. Смерть ее стала мне шоком. И наказанием. Но горе пропало под взглядом этих черных глаз Боголюбской. Она убеждала меня, что смерть жены естественна. Да и отец ее, священник, тоже подтвердил, что раз Бог призвал, то и время ее пришло. Я хотел настоять на вскрытии, чтобы определить причину смерти. Отец ее, приехавший незадолго до смерти супруги — первый раз за долгие годы, запретил. Сказал, что умирают не от болезни, а от смерти. Спорить с ними не стал. А Боголюбская с самых похорон жены от меня не отходила. Я отдал ей тот мешочек золотой охры, просто так, подарок сделал. Ее интерес к моим поездкам льстил поначалу. Но как-то застал ее за чтением моей тетради и зачем-то отправился к Сергею Швецову. Отдал ему тетрадь, сделал распоряжение по другим бумагам. И тот камень, вросший в серебро, что Джа-лама всучил мне, точно сказав, кому он предназначен, тоже передал с указаниями…
Дальше снова записи обрывались. Я закрыл тетрадь, сунул ее под подушку и задумался. К некоторым тайнам лучше не прикасаться. А некоторые, напротив, обязывают прикоснувшегося разгадать их. Как будет с этой тайной? И что я помню по Боголюбской, кроме прочитанных когда-то пары абзацев? Только то, что жестокая женщина бросила в могилу Ядринцева венок и ушла, не дожидаясь, пока гроб покроется землей. Она спешила на пароход, торопясь попасть в Томск. Вот и все, вся информация, и та из какой-то художественной книги, прочитанной вечером у костра, в горах…
Наверное, так и задремал за размышлениями. Проснулся от того, что меня дергают за локоть.
— Федя, пойдем ужинать, — ласково улыбнулась Мария Федоровна, когда я открыл глаза. — Давай-давай, Феня сегодня расстаралась, пирог испекла с рыбой.
Принюхался и сглотнул слюну — аромат знатный, доносился даже до моей комнаты. Я пошел за Марией Федоровной в столовую. Зверев сидел с Максимкой на руках и делал ему козу. Малыш хохотал. Он вообще рос смешливым, солнечным ребенком. Подумал, что почти не слышал, чтобы сын Зверева плакал или капризничал.
Ужин состоял из жидкой похлебки с яйцом, наливая которую, Феня несколько раз презрительно фыркнула.
— Кто ж вас надоумил такую, Мария Федоровна, жижу к столу готовить? Похлебка должна быть такой, чтобы ложка стояла. А это что ж? До окрошки еще время не подошло, зелень только выклюнулась. Да я свиням такое не приготовлю! — не могла она успокоиться.
Я заглянул в тарелку и рассмеялся, узнав обычный холодник.
— Феня, на заимке в парнике уже зелень пошла. Вот и пора полезную пишу начинать есть, — снисходительно объясняла Мария Федоровна. — И ничего в этом холодном супе предосудительного нет. Свекла да редька, да зелень — лук с укропом. Потом квас и сметана. И яйцо сверху. Вкусно очень, если ты согласишься попробовать. А мы сейчас будем организмы чистить, чтобы вся гадость, что за зиму накопилась, ушла.
Феня помолчала, разлила холодник по тарелкам, потом сообщила: