Я отступаю на шаг от двери ровно в тот момент, когда она захлопывается. Не проходит и десяти секунд, как Холли окликает меня в спину, уже когда я нажимаю кнопку лифта.
— Истон Краун! — рявкает она так, что мне приходится обернуться.
Она тем временем завязывает вокруг себя простыню.
Ох.
Последние несколько неловких минут вдруг складываются в понятную картину, пока Холли считывает мое состояние: сбившееся дыхание, тревогу, которая накрывает с головой, и злость из-за исчезновения Натали, уверенно лидирующую среди всех чувств. Закутавшись в простыню, Холли расправляет плечи и выдвигает ультиматум:
— Хоть ты и рок-звезда, но если ты обидишь мою девочку, я надеру тебе зад!
— Вот так ему, детка, — доносится голос Дэймона из-за двери.
— Что-то я не вижу, чтобы ты ему это говорил, — огрызается она в сторону узкой щели.
— Это и так подразумевается, — бурчит он.
— В этом нет необходимости, — говорю я, пряча улыбку и давая понять, что разговор окончен. Разворачиваюсь и снова жму кнопку лифта.
— Просто… пожалуйста, Истон, — мягче говорит Холли мне в спину. — Она и так через многое прошла.
Я лишь киваю и захожу в лифт. Перед тем как двери закрываются, на мгновение встречаюсь с ее умоляющим взглядом.
Не прошло и суток, а бывшая жена уже гоняет меня по полной программе, пока моя бывшая девушка в буквальном смысле бежит в горы. Другого я и не должен был ожидать.
Та же женщина.
Тот же итог.
Продолжай злиться, Истон.
***
Но я не могу больше злиться. Паника берет верх и разрастается с каждой минутой бесплодных поисков по всему курорту. Я прочесываю его снова и снова — и ничего. Мышцы ноют, сердце колотится, в голове эхом звучат ее надрывные всхлипы. Я выхожу к пляжу и иду вдоль берега, но и там ни следа.
Страх сжимает горло. Я на секунду останавливаюсь, тяжело дышу, внутри всё скручивается от переживаний. Чтобы хоть как-то успокоиться, упираюсь руками в бедра.
Черт, красавица, где ты?
Пот струится по всему телу. Неподалёку я замечаю дюну и быстрым шагом направляюсь к ней. Когда поднимаюсь на вершину, ветер доносит до меня ее голос. Облегчение накрывает мгновенно, и вместе с ним обратно просачивается злость. Я теряю опору на другой стороне холма, почти срываюсь вниз, но в последний момент удерживаюсь и всё же приземляюсь на ноги.
Чувствуя себя обезумевшим, будто одержимым, с эмоциями на пределе, я раздраженно стряхиваю с себя песок и иду к ней. Она сидит спиной ко мне, прижимая телефон к уху.
— Н-нет, — всхлипывает она. — Я не в порядке. И уже очень давно.
Ссутулившись в моей куртке, она на миг встает перед глазами в свадебном платье. Я отмахиваюсь от этой сентиментальной мысли, готовый сорваться, но замираю, когда она говорит снова.
— Я рада, папа, потому что хочу рассказать тебе о мужчине, в которого я влюбилась в Сиэтле.
Ее признание, сказанное сквозь слезы, сжимает мне сердце, словно тисками. Я замираю на месте, ловя каждый звук, затаив дыхание в ожидании ответа Нейта. В эти короткие секунды я успеваю прошептать молитву, хотя бы ради нее, чтобы он наконец услышал ее. Но когда она начинает свой надрывный рассказ, я перестаю дышать вовсе.
— Он очень чуткий. Он легко читает людей и за несколько минут понимает, что они из себя представляют. Он говорит так же, как живет, — осознанно, с намерением, и для меня это завораживающе, потому что я никогда не встречала человека настолько смелого. Он умный, притягательный и… волшебный. И меня тянет к нему сильнее, чем к кому-либо в моей жизни. Он слушает, когда я говорю о том, что мне важно, будто это его любимое занятие, и относится ко мне так, словно я самое ценное, что у него есть, с абсолютным уважением и бережностью. Он яростно защищает тех, кого любит, и бывает вспыльчив. Но почти всегда его гнев направлен на тех, кто угрожает близким, сознательно делает вид, что ничего не понимает, или обращается с людьми несправедливо. Меня он никогда, никогда не обидит.
Она проводит рукавом моей куртки по лицу, и в этот момент мое сердце останавливается окончательно.
— Как и я, он очень близок со своими родителями и слегка суеверен, это от мамы. Он бессознательно перенял несколько ее привычек, хотя ни за что в этом не признается. И отца он тоже боготворит, — на этих словах ее голос болезненно срывается, и у меня в груди что-то откликается тем же. — Он безумно талантлив и может выучить песню за считаные минуты: ноты, текст — всё сразу. Но он никогда не назовет себя ни гением, ни вундеркиндом, он слишком скромный… Он знаменит и ненавидит это, но только потому, что он эмпат до самой сути и не хочет, чтобы его обожествляли или возлагали на него ответственность за чужие жизненные выборы.
Она на мгновение прикрывает рот ладонью, сдерживая рыдания, и продолжает: