– Я ненавижу, что даже сейчас думаю об этом, – сказала она. – Что проверяю, вижу ли я тебя чётко. Что считаю тени.
– Ты имеешь право, – сказал он. – Это твоя реальность.
– Я не хочу, чтобы она стала нашей, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на… диагноз.
Он чуть отстранился, чтобы видеть её лицо полностью. Этот жест был осторожным, но необходимым.
– Я не смотрю так, – сказал он. – И если ты когда-нибудь почувствуешь, что я начинаю… скажи мне. Я остановлюсь.
Она усмехнулась сквозь слёзы.
– Ты думаешь, это так просто?
– Нет, – ответил он честно. – Я думаю, это будет сложно. Для нас обоих.
Эта честность не утешала, но и не обманывала. Вера почувствовала странное облегчение – как будто тяжесть сместилась с груди в более устойчивое место.
Она села, подтянув колени к себе. Тело всё ещё помнило близость, тепло, вес. Это ощущение не исчезло вместе со слезами. Оно осталось, напоминая: то, что произошло, было реальным, а не побегом.
– Я не говорила тебе раньше, – сказала она, глядя в пол. – Потому что боялась, что ты начнёшь думать за меня. Планировать. Спасать.
Он кивнул.
– Я умею это делать, – сказал он. – Но сейчас я стараюсь не подменять твою жизнь своей тревогой.
Она подняла на него взгляд. В этом взгляде было недоверие, усталость и слабая, почти стыдная надежда.
– А если я сорвусь? – спросила она. – Если однажды я не смогу быть сильной и собранной?
– Тогда ты сорвёшься, – сказал он. – И это не будет катастрофой.
Она рассмеялась коротко, почти истерично.
– Ты так говоришь, как будто это просто.
– Нет, – ответил он. – Я говорю так, потому что знаю, что катастрофа – это одиночество. Всё остальное… проживаемо.
Она отвернулась, позволяя этим словам осесть. За окном проехала машина, свет фар на секунду прорезал комнату, и она инстинктивно проследила за ним взглядом. Свет расплылся, оставив после себя длинный, нечеткий след. Сердце сжалось.
– Вот, – сказала она. – Видишь? Я даже свет не могу удержать.
Он посмотрел туда же, потом снова на неё.
– Свет всегда уходит, – сказал он. – Вопрос не в том, удержишь ли ты его. Вопрос – что ты делаешь, когда он уходит.
Эта фраза задела что-то глубокое, профессиональное. Художницу. Ту часть её, которая ещё не сдавалась.
– Я не знаю, кем я буду, если перестану видеть так, как раньше, – сказала она. – Всё, что я делаю, связано со светом.
– А ты сама? – спросил он. – Ты тоже связана со светом?
Она задумалась. Этот вопрос был не риторическим.
– Я… – она замолчала. – Я не уверена.
– Тогда, возможно, это и есть самое важное место для работы, – сказал он. – Не с глазами. С тем, кем ты себя считаешь.
Она посмотрела на него внимательно. В его словах не было профессионального тона, не было попытки поставить диагноз. Это было размышление человека, который сам недавно потерял привычную опору.