— Кто вы такие?! — с возмущением, без всякого страха и довольно спокойно сказал офицер. И, уже повысив голос, выкрикнул — Как вы смеете?! Прочь!
— Вылазь к чертовой бабушке! — приказал Павел. — По-нашему лопочешь? Очень даже кстати. Сейчас и потолкуем… Ребята, вытряхните его из катафалка! Машину в кювет, а его в дом — поглядим, что за птица.
Оставив несколько человек у дороги для наблюдения, Павел вошел в дом. Здесь, как и в других домах поселка, были видны следы поспешного бегства: вся мебель цела, широкая кровать аккуратно застелена, в застекленном шкафу так ж© аккуратно расставлена посуда. На кухонном столе горка чистых тарелок, остатки еды и лишь на полу валялись обрывки газет, какое-то тряпье — видать, хозяева захватили с собой только самое необходимое.
Офицер вел себя довольно странно, держался независимо, точно не в плену оказался, а пришел к себе домой. Он уселся в глубокое кресло и вопросительно, даже с некоторым вызовом оглядел разведчиков, их грязные маскхалаты и телогрейки.
— И что же дальше? — спросил насмешливо, с заметной издевкой в голосе.
Павел часто удивлялся тому, что многие немецкие офицеры, с которыми ему приходилось иметь дело — а их было не так уж и мало — неплохо владеют русским языком. С одной стороны, это облегчало задачу — можно кое-что выжать из них на первых порах. Позже в штабе, куда их обычно доставляли разведчики, они давали соответствующие показания. Ну, а ему очень и очень бывает необходимо пообщаться с ними, со свеженькими — время зачастую не терпит, кое-что надо знать незамедлительно… Но с другой стороны, он люто ненавидел их за то, что они говорят по-русски: значит, заранее изучали! Нет, не с добрыми целями изучали, не для того, чтобы лучше узнать русский народ, его культуру, обычаи, а чтобы командовать им, распоряжаться, повелевать. Выходит, и это предусмотрели…
Так рассуждал Павел. И вот сейчас перед ним сидел один из них. Сидел в глубоком кресле, надменно посматривая на разведчиков.
— Встань, шкура! — вне себя, еле сдерживаясь, шепотом выкрикнул Павел, ухватив офицера за плечо. — Встань и сними реглан! Я посмотрю, кто ты такой есть! А не то…
— A-а, понимаю, — невольно поднимаясь и бледнея, но в то же время с презрительной усмешкой оглядывая грязные, затасканные телогрейки и шинели разведчиков, произнес офицер. — Я понимаю: берите. Но это мародерство!
На реглане у него не было погонов, и Павел, желая убедиться, в каком он звании, отдернул меховой отворот — на кителе, под ним, сверкнул плетеный генеральский погон.
— Об эту шкуру твою фашистскую ноги побрезгую вытереть, — с презрением сказал Павел. — Куда ехал? Откуда? Отвечай! — И направил в грудь генералу автомат.
Разведчики молча смотрели на пленного.
Он, видимо, понял, что такой разговор может принять слишком серьезный оборот, оправил реглан и уже сговорчивее, но с достоинством произнес:
— Я генерал. Вы не имеете права так обращаться со мной!
— Вздернуть бы фашиста сейчас на дереве, — угрожающе сказал Яцкевич. — Прикажи, старшина!
— Вы не посмеете! — возмущенно воскликнул генерал. — Вам придется отвечать за самоуправство!
— Перед кем? — усмехнулся Павел, почувствовав испуг в его голосе. — Мы здесь судьи: сами осудим, сами и приговор приведем в исполнение. Отвечай, откуда и куда ехал?
— Я высший командный состав. Вы, солдаты, не имеете права меня допрашивать! На такие вопросы я могу отвечать только равным по званию.
— Ишь, гусь какой, — засмеялся Просолов, — заговорил… Может, прикажешь тебя к самому товарищу Сталину доставить? А на березу, значит, не желаешь?
— Могу дать ценные сведения, — вытягиваясь по-военному и решительно вскинув голову, произнес генерал. Он, видимо, и в самом деле поверил, что разведчики могут вздернуть его. — Этой дорогой скоро пойдут механизированные части. Но полные сведения я дам только вашему командованию. — Сделал небольшую паузу, взглянул на Павла и, недоуменно пожав плечами, спросил — Но как вы здесь оказались? По нашим сведениям, ваши части еще далеко. Вы не должны быть в этом районе…
— Это по вашим. Потому так и ехали свободно, без охраны?
— На все другие вопросы я буду отвечать только вашему командованию.
— Да уж ответишь, никуда не денешься. Жить-то небось хочешь… Доставить его в штаб! — распорядился Павел. — Двое останутся со мной, проследим за дорогой до рассвета: кажется, тут и на самом деле что-то предвидится… Остальные — в часть. — Кинул взгляд на генеральские сапоги, покачал головой, представив по какой грязище ему придется тащиться. Усмехнулся — Ничего, дотопаешь, ваше гитлеровское превосходительство, — здесь недалеко. Да и земля под ногами теперь своя у тебя, немецкая — может, удержит, не провалится.
— Товарищ старшина, а что с этим делать, со зверенышем, которого в подвале заперли?
— Пускай посидит, может, одумается. Освободим поселок, сдадим куда надо. Не до него сейчас. А теперь срочно в полк. Пуще глаза генерала беречь — важная птичка в сети залетела.
…Нашему командованию гитлеровский генерал сообщил, что является командиром мотомеханизированного соединения, которое по приказу свыше отходит северо-западнее, чтобы соединиться с другими частями и дать неожиданный, встречный бой русским. Он сообщил также, что его соединение через полтора-два часа будет в поселке, где он так неожиданно попал в руки русских разведчиков. И генерал, предвидя близкий разгром немецких войск, полагая, что уже ничего нельзя поправить в проигранной войне, понимал, что настало самое время подумать и о собственной судьбе, — не соврал, дал весьма точные показания: через два часа мотомеханизированное соединение действительно подходило к поселку по той самой асфальтированной дороге, на которой ночью, перед самым рассветом провела операцию группа разведчиков под командованием гвардии старшины Павла Дубинды.
Но войти в поселок растянувшейся длинной колонне так и не пришлось. Наши артиллеристы внезапным и точным огнем подбили головные и хвостовые машины с орудиями, заперли колонну на узкой дороге. Образовалась пробка. Шофера, пытаясь хоть как-то выйти из положения, норовили развернуть машины. Трещали, ударяясь, борта грузовиков, орудия скатывались в кювет, опрокидывались, задирали в небо стволы. Бросая технику, спасаясь от артиллерийского огня, гитлеровцы кинулись в лес. Но там их встретили автоматным огнем.
Вскоре дорога совсем обезлюдела. Лишь в хаотическом беспорядке, словно скучившееся стадо, смешались на ней тягачи, машины, орудия. На некоторых грузовиках еще работали моторы — шоферы так и не успели их выключить…
Пожалуй, об одном только пожалел Павел после этого успешного боя. Примерно через полчаса, когда уже все затихло, неожиданно появились немецкие самолеты и вдребезги разнесли свою же колонну; то ли приняли ее за чужую, то ли узнали каким-то образом, что она оказалась в руках русских. И Павел пожалел, что ни за что, ни про что загублена хорошая техника, ее вполне можно было повернуть против немцев…
Этим же утром была разгромлена и вражеская автоколонна, которая почти всю ночь буксовала на размытой дождями проселочной дороге…