– Ты шутишь? – Ростик приподнял брови.
– Боюсь, что нет.
– Это же просто приколы из интернета. Я скинул их тебе, потому что бесился, – ты была там с ним, а я остался здесь с Ирой. – С мрачным видом он кивнул на дом.
– Ты мне не веришь?
– Я этого не говорил, Саша.
– Это потому, что ты знаешь о случившемся в Питере, да? Ты считаешь меня чокнутой. Что ж, в этом ты не одинок… Уже поздно, я, наверное, спать пойду.
– Спокойной ночи.
Я сделала несколько шагов в сторону дома, он поймал меня за руку.
– Саша, постой! – Голос Ростика звучал очень серьезно. – Я не считаю тебя сумасшедшей. Мы с мамой жутко поссорились из-за тебя тогда, когда она рассказывала Гамлету о твоих… делах. Я даже не поверил ей. Она вечно все передергивает.
– Она не способна понять такие вещи… – Я тяжело вздохнула. – Наверное, мне стоит рассказать тебе, как все случилось на самом деле. Мою версию…
Я всегда была склонна к обсессиям. Всю свою жизнь. В молодости все обстояло проще: мальчик, книжка, мертвый поэт. Чужая любовь. Но несколько месяцев назад я зациклилась на куда более разрушительном предмете.
Я работала в одном стартапе – полтора года, долгий срок для меня, – и мне это нравилось, у меня получалось. Я позволила себе думать, что история с книгой и моей провалившейся карьерой писательницы осталась в прошлом и это – мой свежий старт. Я даже завела подругу. Ну, может, «подруга» – это слишком громко. Мы иногда болтали возле кофемашины, пару раз обедали вместе. Не назвала бы это дружбой, до подобного не дошло, но мы общались. Уже не помню, когда я начала замечать на ее руках синяки – возможно, они всегда у нее были, а я просто не сразу обратила внимание. Маленькие зеленые и сиреневые пятнышки, как следы от пальцев. Сперва я предположила, что у нее новый парень. Наша кожа одинаково реагирует на страсть и насилие. Я стала присматриваться к ней и вскоре выяснила, что у нее есть муж, красивый и молодой, а детей нет – по крайней мере, об этом свидетельствовали ее соцсети. Состоятельные люди, они жили в центре, ездили в дорогостоящие отпуска. Но после выходных у нее был странный взгляд – будто остекленевший. И она всегда вздрагивала, если кто-то подходил к ней сзади. Я долго убеждала себя, что мне все это кажется.
А потом настали длинные выходные – какой-то праздник. Накануне, в последний рабочий день, на работе всех угощали пивом и пиццей. И я видела, как она не хотела идти домой, как старалась задержаться подольше, как не брала в руки телефон, а он все звонил и звонил. Я ничего не сделала тогда. Не предложила ей сходить в бар или выпить кофе. Я просто наблюдала. А после выходных нам сообщили, что она умерла. Выпала из окна своей элитной квартиры. Я ждала суда. Надеялась, что непременно найдется свидетель, который видел, как муж бил ее, или слышал, как он угрожал. Но никто так и не нашелся. Экспертиза показала, что в ее крови было много всего намешано: и алкоголь с вечеринки в офисе, и антидепрессанты. Грустно и трагично – девушка прыгнула вниз. Ее красивый черноглазый муж остался вдовцом. Коллеги сходили на похороны. Поплакали, выпили за упокой. Я не пошла.
Через пару недель на ее место взяли нового человека, и ее пустой стол больше не напоминал о том, что она когда-то существовала. Жизнь двинулась дальше. Только не для меня. Ночи напролет я сидела в интернете, смотрела на этого мужика и никак не могла понять, почему она оставалась с ним, что ее держало. Да, красивый. Но хватал ее за руки до синяков. Если она боялась идти домой, то почему все же шла? Чем он держал ее? Ведь она не была безвольной домохозяйкой, работала на позиции выше моей, значит, деньгами располагала. Друзья тоже имелись, судя по соцсетям. Я копалась в интернете, смотрела их совместные с мужем видео, его фотографии, ходила к нему в офис, разговаривала с коллегами, с друзьями. Я продолжала работать, но все свое время посвящала только этому. Мне требовалось найти свидетеля и доказать, что она не прыгала, что это он убил ее, а теперь постил слезливые слайд-шоу в ее мертвом аккаунте. Кто-то наверняка знал о том, что происходило. Потому что если никто больше не знал, то виноватой оказывалась я. Я знала и ничего не сделала, не помогла ей.
От этих мыслей в моей голове что-то сломалось. Я перестала выходить из дома. Весь мир сошелся для меня в одной точке. Тот вечер в офисе. Каждое мое движение, каждое ее движение. Каждое мое решение, за которым последовало другое решение, – пока она не оказалась лежащей на подтаявшем сером снегу, с рукой, согнутой под неестественным углом. Я часами изучала фотографию, сделанную кем-то из жильцов ее дома. До каждой мелочи. Женщина, закрывшая лицо ладонями. Бездомный кот, спрыгивающий с мусорного бака. Голубая машина – слева, черная – справа. Ее убийца должен быть наказан. Я писала это в комментариях в социальных сетях, иногда под своим именем, иногда под чужими. Я даже сказала ему об этом лично, когда дождалась у подъезда одним мартовским вечером. Он назвал меня сумасшедшей. А на следующий день ко мне на работу явились полицейские. Меня уволили. Начальник, прощаясь, посоветовал обратиться к психиатру. Но я прислушалась к совету Иры и приехала в Калифорнию. И оказалась в доме и в постели человека, о котором говорили то же самое: он убил свою жену. И всем было на это плевать. Кроме меня.
Я закончила рассказ, глядя на колышущиеся верхушки деревьев. Сколько я себя помню, они всегда манили меня – темные очертания на фоне подсвеченного городом неба. Было в них что-то пугающее и торжественное. Я достала телефон и начала снимать небо и силуэты деревьев, растворяющиеся в облаках фруктового дыма. Я знала, что ничего не получится, но продолжала следовать привычке.
– Ростик, ты же веришь, что он убил свою жену? И замуровал в цемент. А при каких иных обстоятельствах человек вытаскивает все сережки? Только когда хочет, чтобы тело не опознали. Ты ведь увлекаешься всей этой тру-крайм-фигней, так? Скажи, что ты думаешь?
– Зачем хранить улики у себя дома?
– Понятия не имею. Сувениры. Может, он хотел, чтобы я все это обнаружила? Знаешь, говорят же, что все серийные убийцы желают быть пойманными.
– Это чушь.
– Ну да. Он же не серийный. Вдруг это все вообще мне почудилось.
– Даже если он не убийца, он точно видел чью-то жестокую насильственную смерть. Причем не в кино. Артериальная рана, ярко-красная кровь бьет пульсирующей струей на несколько метров. Некрасиво, неэстетично. Но это все по-настоящему. Когда он описывает, как они… как он перерезает ей…
– Ростик, пожалуйста!
– Прости. Я забыл, что ты с ним… У вас так быстро все произошло. Впрочем, психопаты всегда быстро заводят связи, а потом так же быстро их рвут, когда партнер им надоедает.
– Он не психопат.
– А я думаю – самый настоящий. Правда, это некорректное слово. Правильно говорить «диссоциальное расстройство личности». Короче, я читал, что нормальный человек, совершив убийство, либо вытесняет это воспоминание полностью, либо идет с повинной в той или иной форме – иначе психика не выдерживает. А вот у этих парней таких проблем нет. Они с легкостью подводят рациональную базу под убийства, делают их необходимостью.
– Ну да. Отсутствие эмпатии. Чувство грандиозности. Но Фрэнсис совсем не похож на доктора Лектера. Он веселый и заботливый. Я думаю, он так быстро пустил меня в свою жизнь, потому что ему очень одиноко, Ростик. Он живет один в этом разваливающемся доме. Никого не может подпустить близко, охраняя чертову тайну. Потому что женщины знакомятся с ним только из-за его книги, вечно пристают с расспросами, разнюхивают. А насчет меня он решил, что я другая. И вот…
– Прости, что испортил медовый месяц с Синей Бородой. Надеюсь, ты в него не влюбилась?
– Вот еще, какие глупости! Я вообще… – Меня прервал шорох, раздавшийся за спиной.
– Вы чего там в темноте сидите? – послышался голос Гамлета. – Идите чай пить. Мама из русской пекарни медовик привезла. Твой любимый, Рост.